Тимур Пулат «Изгнание из рая»

20.01.201810:271 156
власть

 

(документально-художественный роман)

Памяти братьев Мусы и Османа Мамутовых

От автора

Выражаю искреннюю благодарность ветеранам национального движения крымских татар – Сеитхалилу Джаксиму, Бейе-ханум Ильясовой, Ильверу Амету, Умеру Чабанову, всем крымцам – организаторам и участникам «полян протеста» в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого века. Своими воспоминаниями, архивными документами они помогли мне воссоздать атмосферу «Красного Рая», ставшего собирательным образом десятков таких полян, существующих в Крыму и по сей день, в 2017 году, «полян протеста», ставшими символами противостояния возвращенцев невзгодам, угрозам, погромам, арестам, неистребимого желания коренного народа жить на исторической родине.

При написании данного произведения, жанр которого определил бы как роман, художественно исследующий реальные события в Крыму и вокруг него, мною использованы письменные источники по данной теме: сборник работ Э. Озенбашлы, документы национального движения крымских татар, принятых в Узбекистане и в Крыму, другие интересующие материалы из интернет-ресурсов.

Пролог

Едва полупустой автобус выехал из Акмесджита на пригородное шоссе, между пассажиром, сидящим в первом ряду, и водителем произошел весьма странный разговор. Еще стоя и переминаясь с ноги на ногу у дверей автобуса и проверяя наличие проездных билетов у пассажиров, водитель в засаленной соломенной шляпе, надвинутой на черные от жары глаза, обратил внимание на высокого, крепко сложенного мужчину лет сорока пяти–пятидесяти, с тяжелым картонным чемоданом, в белой, поверх седой головы бейсболке с замысловатой надписью чуть выше козырька: «Сочи город – отдых недорог».

– «Курортник», – усмехнулся про себя водитель, почувствовав неприязнь к пассажиру. – «Пока татары гуляют по курортам, ты здесь пашешь в жару, как угорелый… «

И едва машина тронулась, подпрыгивая по ухабам, «курортник», пристально поглядывающий в окно на пригородный пейзаж, потревожил водителя вопросом:

– Скоро будет Донское, товарищ..?

– Если будет… то не очень скоро, – потирая вспотевшую шею, туманно откликнулся водитель, бросив косой взгляд на пассажира в зеркало.

Задавший, казалось бы, тривиальный вопрос, тревожно оглядел попутчиков, с сонным видом сидевших на задних рядах. Затем нервно порылся в кармане куртки, достал какую-то бумагу и, слегка понизив голос, снова обратился к водителю:

– Не понял, товарищ… Разве вы едете не в сторону Донского?

Водитель недовольно поерзал, крепко ухватившись за баранку, глухо ответил:

– Послушай, татарин, не отвлекай меня от дороги… Будет – не будет. Если сняли карантин, а если нет… Давеча какой–то психованный татарин поджег себя… Сумасброд сделал хуже не только себе, но и всем нам – дороги к Донскому перекрыли, приходится делать круги… Так что, если карантин не сняли, придется тебе – курортник, отмахать километров этак семь или восемь по полям и огородам… Высажу тебя у… как его? Хашмельды… кельды-мельды… Язык поломаешь…

– Верно… – певуче откликнулась сзади полная барышня с корзиной яиц на коленях… – Не выговоришь…

– Хошкельды, – впервые за всю дорогу, осерчав, поправил водителя «курортник». – По-русски – «Добро пожаловать… «

– А, добро… Так-то понятнее на человеческом языке, – подал голос, сидевший рядом с дамой с корзиной, мужчина с косой в руках. – Наверное, забыли переименовать по-нашенски после изгнания татарвы… Надо в сельсовет написать жалобу…

Автобус резко затормозил и внутрь машины легко вскочил мужчина с черной чантой на плече, с уверенным взглядом серых глаз на худощавом лице с тяжелым подбородком. Встретившись глазами с «курортником», еле заметно улыбнулся:

– Селям алейкум, юртдашым… – И, слегка поклонившись, поприветствовав и сидящих сзади: – Добрый день… приятного пути…

«Еще один хачмельды.., – неприязненно подумал водитель. – Тихой сапой проникают незаконно в Крым… Милиция только нас обирает, а не хачиков…»

«Курортник» еще раз, оглянувшись на вошедшего пассажира, озабоченный своими мыслями, не сразу понял, что слышит родную речь, потому не успел ответить:

– Хош келдинъиз, буюрынъыз… – почувствовав, что уходит напряжение. И едва подумал, что с земляком–попутчиком будет легче сориентироваться в пути, как неожиданно из соснового бора, шагнули на дорогу двое в милицейской форме. Один из них резко опустил жезл перед фарами автобуса, отчего машина подпрыгнула и чуть наклонилась, прежде чем остановиться.

Эти двое тяжелой поступью поднялись в автобус, направив наметанный глаз на «курортника».

Один из них нехотя поднял руку к козырьку и представился:

– Старший лейтенант милиции Сапрыкин… Документики!

«Курортник» от неожиданности встал, доставая из бокового кармана паспорт.

Сапрыкин то вытягивал почерневшие от жары губы колечком, то снова втягивал их, медленно листая документ. Второй – рядовой – почти на голову выше лейтенанта, через плечо старшего следил за мельканием страниц паспорта.

– Так… так, – подчеркнуто холодно произнес Сапрыкин. – Гражданин Мамутов Осман Ягъяевич… 1924 года рождения, проживает в городе Баяут Узбекской Сэ, Сэ, Эр… – И еще раз выразительно глянул на Османа Ягъяевича. – Какими судьбами занесло вас к нам, в Крымскую область?

Допрашиваемый, с трудом справившись с волнением, усталым жестом протянул лейтенанту бумагу:

– По телеграмме…

Сапрыкин, прежде чем вслух прочитать телеграмму, повертел ее меж пальцами и даже посмотрел на свет в окне, чтобы удостовериться в ее подлинности.

– Город Сочи… Дом отдыха «Передовик», – в этом месте Сапрыкин сделав паузу, понизил голос. – Ваш брат Муса Мамутов помещен в Симферопольскую городскую больницу в тяжелом состоянии, – Сапрыкин запнулся  и,  тяжело глотнув воздух, отступил назад.

Водитель, с любопытством наблюдавший за сценкой, заметил, как на одутловатом лице лейтенанта выступили капли пота.

Чтобы унять дрожь в голосе, следующие строки телеграммы Сапрыкин читал урывками:

– Просим срочно прибыть в Донское… От имени и по поручению жены Мусы Мамутова Зекие Абдуллаевой – жительница села Антонина Турчинова…

Крымец с чантой незаметно пересел на второй ряд, тяжело дыша в затылок Осману.

– Турчинова… Антонина Турчинова, – вдруг с нотками злости произнес лейтенант, еще раз проверяя подлинность телеграммы на свет, – Заверено нотариально… Все чин чином… – И резко повернулся к помощнику-рядовому: – Знаешь Турчинову из хлебной лавки..? Ну, такая мадам. – И разрисовал руками по воздуху округлость ее пышных форм. – Ха! ха! От имени и по поручению…

– Татарка? – простодушно поинтересовался рядовой.

– Почти… Еще недавно была нашенской, хохлячкой, – был ответ нервным смешном. – Ха! Ха!

Водитель нетерпеливо постучал пальцами о баранку, поглядывая на часы – всю прошедшую неделю из-за объявленного карантина и повальной проверки документов у татар на трассе, автобус вышел из привычного графика, и вместо двух рейсов, теперь ежедневно укладывался в один, двадцатикилометровый маршрут.

– Как добирались из Сочи..? Успеете застать брата в живых? – был еще вопрос, то ли с подвохом, то ли с издевкой.

Решив, что этим завершится допрос,– ведь Осман со слов высланных под конвоем обратно в Узбекистан земляков, на свой страх и риск побывавших в Крыму, был наслышан о нравах местной милиции, посему чистосердечно признался:

– Из Сочи – в Сухуми, из Тамани паромом до Керчи – вынул из кармана с десяток проездных билетов, протягивая их Сапрыкину. – Оттуда автобусом до Симферополя… – И добавил простодушно, думая, что это признание снимет все подозрения. – Отдых в санатории заслужил, заняв первое место на соревновании трактористов в Баяуте…

– Жаль, жаль… пришлось передовику прервать заслуженный отдых, – продолжал язвительным тоном Сапрыкин. – Думаете застать Мусу Мамутова живым? – еще раз сыронизировал лейтенант, отчего-то расстегивая кобуру пистолета. – Так вот, дорогой гражданин Мамутов, дальше вам ехать запрещено… По периметру сел Донское, Мазанка, Дмитрова объявленстрогий карантин из-за чумы свиней… Попрошу освободить автобус.

Осман с растерянным видом повернулся в сторону незнакомца с чантой, вставая, а тем временем водитель завел машину, поторапливая «курортника»:

– Живее, татарин… Из-за тебя, незаконного здесь гостя, я и так выбился из графика. – И сказал, обращаясь к Сапрыкину: – А я-то думал, что милиция строга лишь к нам, а для татар здесь – гуляй поле… Извините за крамольную мыслишку – черт попутал…

–То-то! – выразительно поднял кверху указательный палец лейтенант.

– Сергей, – вдруг подал голос незнакомый земляк. – Ведь человек вызван к заболевшему брату… и вообще, чума свиней опасна только для крымских татар..? Остальных граждан карантин не касается..?

Сапрыкин недовольно дернул плечами.

– Послушай, умник Куку… Я тебе не Сергей, а Сергей Васильевич. Мы с тобой на брудершафт водку не пили… Еще одно замечание представителю власти, и ты у меня, Усеин Куку, запоешь не кукушкой, а заплачешь иволгой… Гражданин Осман Мамутов – на выход!

Подгоняемый еще и недовольными возгласами сзади сидевших пассажиров, Осман, сгорбившись, вышел из автобуса, всем своим существом ощущая жар степного воздуха. Оглянулся по сторонам, не зная куда идти. Бездорожье и только невдалеке поредевший сосновый бор.

Автобус, немного отъехав, снова затормозил, и Оман услышал голос земляка:

– Заладил: брудершафт… брудершафт, – и зло добавил: – Ракъы ичкендже, сийдик ичсен…

Высказавший такую меткую реплику в адрес Сапрыкина незнакомец, имя которого Осман Мамут услышал из уст лейтенанта – Усеин Куку, нагнал «курортника», волочившего по земле тяжелый чемодан. Ухватившись за край ноши, сказал с подъемом в голосе:

– Брат Мусы – мой брат!

Осман, удивленный, опустился на чемодан, чувствуя, что не может идти из-за утомления от дальней дороги и не утихающей тревоги за брата.

– Вы знаете Мусу..?

Усеин Куку уклонился от прямого ответа и, вздохнув, опустил голову. И промолвил через паузу:

– Я проведу вас к Ееш-Тереку… Донскому, обойдя милицейские посты… Еще в памяти все тропы туда, когда четырнадцатилетним пацаном сбежал из Демерджи, близ Алушты в отряд Абдуллы Дагджи. Здесь все хожено вдоль и поперек… Я и сейчас частенько бываю в Красном Раю – знаете, такое поле близ города. Когда-то там цвел изумительным цветом персиковый сад – его сажал мой прадед Муслим-аъга… Рассказывают, что цвет поляны отражался даже на окнах окраинных домов Алушты радугой… Словом, мы здесь партизанили, кровь проливали, а пришлые хозяева загнали нас, крымцев, в карантинные кордоны… Будто мы несем их свиноматкам чуму…

Наблюдая за решительными жестами, которыми Усеин Куку подкреплял свои слова, Осман успокоился, приняв в его лице надежного провожатого. И живо вспомнив издевательский тон лейтенанта Сапрыкина в автобусе, еле слышно засмеялся, снимая с головы курортную бейсболку и засовывая ее в карман куртки:

– А мне казалось, что лейтенант так глупо шутит про кукушку и иволгу… Оказывается, он обыгрывал вашу фамилию… Судя по вашему имени – вы из левобережного Крыма…

– Точно! – с воинской интонацией ответил Куку, и чувствуя, что Осман проникся к нему доверием, добавил: – Вообще-то, моя настоящая родовая фамилия – Пенирджи, потому что с испокон веков предки колдовали над молоком и закваской, изготовляя известный на всю округу сыры.. Но когда, в екатерининские времена, нас местных, стали переписывать, чтобы сдирать налоги и разные другие поборы для солдат, расквартированных в нашем селе, чиновники записали нас для краткости под фамилией – Куку… С тех пор, столько бы меня Сапрыкин не гонял к паспортисткам, боюсь, как бы они не сократили мою нынешнее имя вдвое, и оставили бы только Ку…, – Усеин незлобливо рассмеялся, и неожиданно переменил тему разговора: – Если не возражаете – часть вещей из чемодана переложим в мою чанту – и двинемся… Путь не долог, но извилист и труден – мимо окопов, блиндажей, землянок и густых зарослей…

Войдя в рощицу, положили чемодан на пень, и чтобы окончательно проникнуться доверием друг к другу, Осман, доставая вещи из чемодана, пояснял с улыбкой:

– Купил жене Асие в подарок тапочки… Жалуется на боли в ногах, а цыганка, которая торговала ими на сочинском базаре, уверяла, что они целебные… Платок – Марзие, дочери, на день рождения, в августе ей будет двадцать восемь…, а эти бусы второй дочери – Пакизе, ей двадцать пять, а Гульнаре пошел двадцать первый – открытки с видами Сочи, любит рисовать…, а восемнадцатилетнему сыну – Сеит-Яхья – любителю погонять футбол – такую же бейсболку, как у меня… Уфакъ-тюфек… ( О маршруте отца к погибщему брату Мусе,рассказала автору дочь Османа Пакизе – прим. Т.П. )

Усеин, складывая в это в чанту, всякий раз внимательно смотрел Осману в лицо, как бы мучаясь от чего–то. И чтобы унять волнение повторял:

– У вас большая семья… Алла къысмет этсин…

– ИншаАлла – И, вынув из чемодана красную коробку, Осман потряс ею возле уха. – Для младшего нашего с Мусой брата Исы-шашки… Он, как и я, работает в Баяуте на тракторе. В жаркий полдень спрячемся под навесом возле хирмана и будем биться в шашки – кто кого…?! Иса очень сообразительный, прежде чем бригадир на счетах берется начислять нам трудодни, Иса, поворочав мозгами, уже называет ему цифру… Бригадир – Тургунбай смеется – вас не проведешь…

С чемоданом, опустевшим почти наполовину, Осман, следом на Усеином, вышел из рощицы. И когда зашагали по длинному, по пояс рву, услышал реплику провожатого:

– Как и при немцах приходится прятаться в окопах…

Осман, занятый своими мыслями, в ответ молвил виноватым тоном:

– Бросил все – и на вокзал… Не успел купить гостинцев Зекие-ханум, Диляре, Себрие и племяннику – Юнусу… Бросил все, – повторил Осман, – а ведь до конца срока отдыха оставалось еще четырнадцать дней… Но Бог с ним… Выздоровеет Муса, на оставшиеся деньги купим барана и отпируем с бештерекцами за длинным столом…

– Башынъызгьа кульфат тюшмесин – глухо откликнулся Усеин, не оборачиваясь.

Ров вывел их прямиком к заросшему кустами, наполовину засыпанному блиндажу – у его темного входа – груда обугленных веток: видно сюда частенько заглядывали пастухи, чтобы отогреться в студеные дни у костра…

– Наверное, вас, воевавшего в отряде знаменитого Абдуллы Дагджи, по приезду из Узбекистана, без лишней волокиты прописали в Крыму, – чтобы прервать тягостное молчание предположил Осман.

– Тихо! – приложил палец к губам Усеин, прислушиваясь, – лай собак… Милиция науськивает их на нелегалов, как мы с вами…

Осман чуть пригнулся, приложив ладонь к уху и различив привычный для профессионала-механика звук, прошептал:

– Это трактор…

Усеин перекинул чанту с левого плеча на правое:

– Когда хожу по тропам, где в войну были окопы, у меня обостряется внутренней слух и почти всякий звук слышится мне лаем немецких овчарок. – И придержал шаг, чтобы поравняться со спотыкающимся о камни, попутчиком: – Вы спросили о волоките..? Нет, я и по сей день, уже четыре года, на птичьих правах… Выручила меня моя профессия – агронома-виноградаря… Мыкался в поисках работы, семья в Херсоне голодала… Среди множества отказавших в работе начальников, вдруг нашелся, на мое счастье – Бережной Артем Харитонович – директор совхоза-миллионера, Герой труда, депутат, и прочее, очень влиятельный человек далеко за пределами района… Спрашивает: кто по профессии? И восклицает: какая удача! В совхозе плантации виноградника погибают, никто из переселенцев не знает, как лечить заболевшую лозу, а она плачет ядовитым соком… Возьмешься? Отвечаю: возьмусь, только я здесь, у себя на родине как бы чужестранец, мол – живу незаконно… А мне – на хрена – ихний закон, говорит Бережной. Приедут проверять – самое большее оштрафуют… Штраф ихний я буду покрывать из совхозной кассы. Сколько раз оштрафуют, столько и покрою, потому что уверен, доход от виноградных плантаций – один к тысяче… To есть, на один рубль штрафа – ты принесешь, уверен, совхозу доход в тысячу рублей… Спрашиваю: а если засудят, когда надоест им штрафы выписывать? Отвечает: как засудят – так и оправляют, когда положат на весы фемиды – один рубль и тысячу рублей, какая чаша перевесит… Нормальный хозяйственник, прагматик, не зашоренный пропагандой против нас, крымцев… К слову – еще и партизан… Это Харитоныч, к моей фамилии приложил прозвище – Партизан… С тех пор для всех привычно – Куку – Партизан… На таких как мы,  семисот возвращенцев – безработных в Крыму, нашелся один хозяин,  мой Харитоныч, – закончил Усеин е теплотой в голосе.

Чтобы поддержать разговор Осман молвил:

– Партизан – достойное прозвище. Можно я буду вас так величать: Куку – Партизаном? Меня же в Баяуте наши крымцы прозвали – инат, Осман – инат… А у Мусы, помнится, было прозвище – алевъюрек за отзывчивость и справедливый нрав… Он, бывало, шутил, когда мы, собравшись большой семьей, вспоминали Крым: он говорил: я, как Данко, вырву сердце из груди и буду освещать всем дорогу домой… Романтик…,  но чтобы понизить радостность своих слов, пояснил: – Не зря говорят: «Эр нигит лагъабынен анъыла».

После тягостного молчания, Куку-Партизан добавил: – Так и живу в совхозном общежитии, а его Сапрыкин обходит стороной, дабы не попасть на глаза Бережному… Зато плантации на каждый рубль штрафа дают не тысячу, а полторы, а в урожайные годы и две тысячи рублей дохода, – не без удовольствия подчеркнул Усеин, занимая разговорами уставшего попутчика. Через паузу добавил мечтательно: – Вот начнут наши массово возвращаться со ссылки – я в это верю! – по следам таких, как ваш брат – Муса, облюбуем мы, демирджийцы, понравившуюся нам поляну – Красный Рай, скажем, и будем застраиваться заново. Почему Красный Рай?! Да, потому что в этом месте сходятся все три стихии нашего Крыма – морская, горная и степная, сотворивших после Адама и Хаввы, первых, кто заселил наш Крым – Эдема и Пакизе. – Подождав отставшего спутника, Усеин продолжал: – Ведь не пойду же я к какому-нибудь переселенцу из Кемерова или Воронежа, мол, пожил вдоволь, теперь освобождай… мой родовой дом. Думаю, ни один из возвращенцев не станет требовать дом, где он жил до изгнания… дабы на наших зеленых лугах, на склонах Аю-Дага, Кара-Дага, на берегу моря не пролилась кровь. И не потому, что чужаки–переселенцы грудью станут у порога домов, а потому что не в нашем характере вселятся снова туда, где прочно засел чужой дух, быт, чужой воздух и чужие сновидения, которые будут мучить нас по ночам не только загадками, но и кошмарами…

Проводник, хорошо знакомый с местностью, подумал: еще десять, от силы пятнадцать минут ходу и с пригорка в низине покажутся окраинные дома Беш-Терека, и чтобы скрыть нервозность был по–прежнему словоохотлив:

– Вы замечали когда-нибудь: если солнце, делая круг, возвращается к нашему левобережью и освещает путь сквозь легкие облака: горы меняют цвет с зеленого, серого на красный? С детства помню, как хранитель Сулейман-Азиза в нашем селе, старец, пояснил, показывая на гору, что она окрашивается цветом крови крымцев, начиная с древнейших, еще до екатерининских времен и далее, по годам и десятилетиям… цвет крови всех поколений, – взяв паузу, Усеин Куку, смахнул со лба пот, и глухо продолжил: – И моих отца с матерью, вместе со всеми жителями села, заподозренных в помощи партизанам и казненных румынами на руинах домов, стертых с лица земли…

«Да у Партизана склонность к философским обобщениям», – подумал Оман, принимая близко к сердцу услышанное, хотел было сказать об этом попутчику, всю дорогу развлекающего интересными рассказами «курортника», но не успел, услышав:

– И цвет крови моих братьев и сестер, погибших в ссылке от голода и болезней… И кровь мученика Мусы Мамута, – вдруг, непроизвольно, как само собой разумевшееся, вырвалось из уст Куку Партизана, то, что мучило его, угнетало сознание с той минуты, когда Сапрыкин в автобусе прочитал вслух телеграмму, присланную в Сочи брату того, чей протест выразился так страшно – самосожжением…

Осман же, вконец измученный дорогой, не сразу обратил внимание на фразу Куку–Партизана о Мусе. И лишь уловив страдание в его  глазах и дрогнувший голос, спросил тихо, будто сжал горло:

– Назвав Мусу – мучеником, вы не оговорились?  – Осман почувствовав слабость в ногах, опустился на траву.

Куку Партизан, тяжело вздохнув, сел рядом и, сжимая дрожащую ладонь Османа обеими руками, пробормотал голосом, в котором были слышны нотки сострадания.

– Никому не желаю быть вестником Азраила – ни себе, ни другим – тяжко…, – вновь попытался уйти от прямого ответа Куку-Партизан. – Вы – Осман-агъа стойкий, мужественный человек… Не сломались на чужбине, обзавелись семьей, детьми, хвала Аллаху, пользуетесь почетом… ведь недаром вас прозвали: инат… Простите, может быть вам кажется, что все обобщаю, философствую, не находя простых слов утешения… Но все идет искренне, от сознания, всякий раз, в подобных случаях подсказывающий мне такую аналогию… Во все времена, в неравной борьбе, будь–то с чужестранцами или с безжалостной государственной машиной, среди нас крымцев, как протест рождаются  новые герои, подобные Номану Челебиджихану, Амет-Хану Султану, партизану «Дяде Володе»… и среди многих и многих, наше время причислила к героям и вашего брата – Мусу Мамута…

Заметив, как увлажнились глаза Османа, слипшимися потемневшими губами прошептавшего что-то, Усеин еще крепче сжал его руку.

– Не укоряйте себя ничем… Путь ваш сюда был долог, а Мусы уже не стало к утру следующего дня… Каждый мужчина, из тех семисот семей возвращенцев в Крыму, которых господа Сапрыкины считают преступниками и изгоями, разными дорогами, минуя милицейские кордоны, как и мы сейчас спешили на кладбище в Беш-Тереке, чтобы воздать молитвами Мусе за подвиг и почтить его память. Знаете, наши земляки добирались из Херсона, Краснодара, Кременчука, понимая: на долю Мусы судьбой было предначертано нечто неизмеримо большее, чем естественный удел всех нас, уходящих к назначенному сроку…– Куку-Партизан на мгновение призадумался и уточнил:

– Сегодня четвертый день, но милиция все еще не сняла отцепление вокруг ближайших к Беш-Тереку сел, чтобы не позволить людям собираться у могилы Мусы… Наблюдая за всей этой возней, я сделал вывод: несмотря на угрозы, штрафы, аресты, каратели боятся нас… И даже не десятков, сотен возвращенцев, а двух, трех «Больше трех не собираться! «– запрет, как во время любой сходки в местах ссылки. Ведь власть, что там, что здесь одна… И страх перед возвращенцами – это еще один урок, который преподал всем своей мученической гибелью Муса Мамут… – И добавил, чуть понизив тон: – Боюсь даже представить, как поведут себя каратели, когда возвращенцев соберется в Крыму десятки и сотни тысяч… ИншаАлла! Пойдемте, диндашым, уже недалеко. Надо успеть, пока Сапрыкин с дружинниками не явились для проверки на кладбище… Башынъызгъа кульфат тюшмесин, – повторил провожатый и протянул руки, чтобы помочь Осману встать. И услышал, как Осман еле произнес, как будто разговаривая сам с собой:

– Я как чувствовал… всю дорогу молился, чтобы успеть к брату… Всю оставшуюся жизнь буду укорять себя за то, что порой был несправедлив к нему…

Возле могилы брата, куда направился, осторожно ступая меж холмиками, Осман заметил подростка, сидевшего, опустив голову, не обращая внимания на тех прибывающих из ближних и дальних сел паломников, желавших почтить память Мусы. Приклонив колени, подросток что–то шептал потрескавшимися губами.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Хотя с началом первых заморозков, митинговавшие возвращенцы свернули палатки, забрали с собой наспех изготовленные полотнища с лозунгами и требованиями и всякую утварь – фляги с водой, кофеварки, складные стулья, –милицейское оцепление перед главным чиновничьим зданием Алушты не было снято.

Лейтенант Адам Военный, прохаживая по площадке у массивных дверей, отмечал про себя не только контраст в смене студеной зимы на буйно расцветшую весну вокруг памятника Грибоедову на площади Советской, которую возвращенцы именовали меж собой «площадью протеста имени Мусы Мамута»… Ни детский смех и веселый визг, ни скрип колясок, которых вместе с чадами выкатили к Грибоедову алуштинские мамаши под зеленеющие тополя, не могли заглушить голоса, крики митингующих и милиционеров, живо всплывавшие в воображении лейтенанта. В десятый и сотый раз Военный требовал в микрофон освободить площадь перед предстоящим, важнейшим событием в Крыму – референдумом об автономии.

Но Военный понимал бессмысленность своих призывов. Уговоры на этих отчаявшихся людей, с первых дней понявших, что на Родине их не ждут, не действовали. А по-другому пока что нельзя.

Полковник Воеводкин, начальник Военного, объяснял подчиненным: пока не прошел референдум, нельзя по-нашему, по-привычному, травить митингующих газом и наносить по спинам и головам сопротивляющихся беспощадные удары демократизаторами на глазах гостей из Москвы и Киева. На сей счет есть указание самого Багрова – не будоражить население…

Все, что требовали собравшиеся на самозванной «площади имени Мусы Мамута», было выведено неумелыми руками на полотнищах растяжек между деревьями – «Мы – против багровского референдума. Это не воля нашего народа, а желание узаконить власть красно-коричневых», «Восстановление прав крымских татар – путь к окончанию геноцида», «Требуем узаконить самострой в Крыму!», «Родина или смерть!». Вчитываясь еще и еще раз в эти лозунги, Военный как бы открывал для себя чаяния и устремление тех, кто, будучи еще далеко от Родины, в ссылке, осмысляли свое положение, искали выхода из него и просчитывали шаги на будущее, с началом массового исхода в Крым…

Вышедший в паре на дежурство с Адамом Военным сержант Михаил Малеванный, проверяющий служебные машины у шлагбаума, любил бахвалиться тем, что первое боевое крещение получил при разгоне «поляны протеста» в Зуе четыре года назад. Рассказывал он об этом со свистом в голосе, покашливая. Во время газовой атаки на возвращенцев через дырявый противогаз надышался так, что почти месяц пролежал в больнице на промывке и продувке. Но с тех пор ни один логопед не смог исправить его речь…

Адам, в нетерпении прохаживаясь вдоль верхней ступеньки площадки, время от времени бросал взгляд на суету вокруг памятника Грибоедову – дворники освежали черной краской скамейки, и обкатывали сильной струей гранитное изваяние поэта, с головы до пят разрисованное пометным художеством ленивых городских голубей.

Весенняя суета на площади не затушевывала, однако, воспоминания четырех-пятимесячной давности, подробности стояния возвращенцев здесь, картину детей, бегающих вдоль палаток за мячом, ловко обходя длинный шест, на который был водружен тот самый флаг с двуязычными знаками на красном фоне, склоненный над могилой Мусы Мамута. Один из сидельцев на «площади протеста» – бештерековец Ильвет Алтын, дабы староста села и дружинники не надругались над флагом, привез его сюда. И, водружая на шест, отметил: «Наш символ, на страх врагам, должен быть виден с любой окраины Алушты…».

Не только бештерекца Алтына, но и многих других сидельцев, впервые увидел и запомнил здесь лейтенант Военный. Куку-Партизана, Османа Мамута, множество раз проходивших мимо него во внутрь чиновничьего здания на переговоры с отцами города.

Делегация из палаточного городка шла в здание со списками фамилий возвращенцев, требующих земли под строительство жилья, приходила снова и снова после пустых обещаний, понимая, что все ждут референдума, а куда после него подует ветер, никто толком не знал.

Здесь же Адам Военный впервые увидел среди постояльцев площади и Амета Меметова – его помянули на утренней планерке в милиции.

Полковник Воеводкин завел речь о Красном Рае, задав с озабоченностью вопрос своему заму – майору Терентьеву: – Есть ли на поляне под Алуштой закатанные в корки? Сколько их?

Терентьев сморщил потный лоб под козырьком фуражки.

– Был один из ихних же – татар… Прошел обкатку еще в Узбекистане на студенческих сходках и конспиративных квартирках автономистов Амет Меметов…

Услышав унылый тон майора, Воеводкин прервал его:

– И что с ним? Раскусили свои же татары?

Терентьев, как бы оправдываясь за провал осведомителя, подчеркнул:

– У них что ли нюх выработался… за годы ссылки…

– Я спрашиваю, что с этим Меметовым?  – недовольный, поерзал на стуле Воеводкин.

– Если быть кратким… – Терентьев поднялся с места и выпрямил плечи: – Отвезли кореши Куку-Партизана разоблаченного Меметова в Лучистое, подальше от Алушты, заперли в подвале, чтобы раскаялся… Затем дали ему под зад со словами: – «Явурнынъ асарагъа Саласы»… – по-ихнему значит: «Дитя, взращенное гяуром», то есть, нами, пришлыми – и катись на все четыре стороны…

Воеводкин секунду прислушивался к незнакомым словам, прозвучавшим из уст майора так забавно, не выдержал начальственной строгости и наигранно засмеялся, позабавившись произношением Терентьева.

– Полиглот… – Воеводкин нервно закурил.

Майор хотел было подыграть начальнику с ответом:

«За столько лет борьбы с татарской напастью, станешь не только полиглотом, но и психологом, изучившим их разбойничий нрав…», но не успел. Воеводкин резко встал и, подойдя к карте «Крымская область» на стене, всмотрелся и, пустив колечко дыма, повернулся к майору, пронзительно всматриваясь ему в лицо.

– Подозреваю, что в нашем коллективе появился «оборотень в погонах», как теперь принято изменников называть в народе. – Переводя не ослабевающий подозрительный взгляд на сержанта Малеванного, тут же вскочившего со стула. Затем Воеводкин пронзил взглядом капитана Кочергина – старшего по дорожной службе. Капитан, поднятый со своего места упрямо допытывающими глазами начальника, успел доложить:

– Разрешите… Дорожной службой установлено: краснорайский вожак Куку-Партизан на «Волге»… номера машины зафиксированы, товарищ полковник, каждую неделю ездит к родителям в Херсон… маршрут зафиксирован: Симферополь – Красный Перекоп – Армянск и через мост Днепра… и таким макаром – обратно в Алушту и Красный Рай…

Воеводкин, прокручивая в голове услышанное от Кочергина, устремил испытывающий взгляд на лейтенанта Военного, продолжая рассуждать:

– Да, да – оборотень… Если такие высокие люди продали нашу родину – Сэ-Сэ-Сэ-еР, то что стоит какому-нибудь лейтенантику или старшине продавать наши служебные секреты татарскому Меджлису? – И снова повернулся к Кочергину: – Маршрут, говоришь, татарского мурзы Куку-Партизана – Армянск… Херсон? – И сделал полуоборот в сторону майора Терентьева: – Там у тебя висяк с прошлогодней зимы… Женщина, сбитая насмерть на дороге «Волгой»… Помозгуй, нельзя ли висяк этот, портящий нам статистику раскрываемости, протянуть к краснорайскому мурзе?

– Слушаюсь! – облегченно вздохнул Терентьев. – Вместе с дорожным капитаном проложим свой маршрут…

…Обсуждение  с висяком и разоблачением Меметова, закончившееся перед выходом Адама Военного на дежурство, живо воскресило в памяти лейтенанта образ Амета Меметова. Чтобы войти в доверие к палаточникам на площади, в милиции сочинили для него легенду.

Суть сие бесхитростной легенды заключалась в том, чтобы в нее поверили возвращенцы, жизнь которых на чужбине, по меньше мере, в первые семь-десять лет в ссылке была однообразной в своей схожести – болезнь и смерть родных и близких от голода, болезней, тяжелых условий быта и работы. Та же удручающая схожесть мытарств после возвращения в Крым – гонимых и презираемых теми, кто занял дома ссыльных, разворовал их имущество и скот плюс тяжба в милиции, в паспортных столах, в судах и прочих присутственных, как говорили в старину, местах.

Так и Меметов – мужчина лет сорока, непомерно раздавшийся в плечах короткошейный и коротконогий рассказывал по заученной легенде, что зарабатывал на жизнь в Узбекистане курешем – борьбой на андижанских базарах под строгим присмотром хозяина канатоходцев – узбека из Хорезма, бывшего басмача. Показывал даже всем на площади засаленную цветную грамоту с гербом Узбекской Сэ.Сэ.эР – победителя всеферганского соревнования народных борцов-батыров…

Воспоминания о стоянии будущих краснорайцев на площади прервал лязг затормозившего автобуса. В утренние часы, проезжая по улицам и переулкам Алушты, автобус подбирал сотрудников горисполкома, не удостоившихся чести ездить на персональных машинах – бухгалтеров, кассирш, парикмахера – служащих низовых отделов, как принято говорить на чиновничьем жаргоне.

Одним из первых из автобуса вышел, слегка прихрамывая, заведующий отделом конфликтологии, в дела которого входило изучение и сглаживания напряженности, чреватым вылиться чуть ли не в гражданскую войну между возвращенцами и живущими в их селах, домах, садовых землях переселенцами. Единственный крымский татарин, удостоившийся чести и привилегии работать в горисполкоме – Кучук Энвер Сеитович, обижался, когда кто-нибудь из сотрудников, пробегая по коридору, приветствовал его по-панибратски: «Не забыли заварить кофе, Кучук? Сейчас загляну к вам…», что воспринималось им, как неуважение к крымскому татарину, белой вороне, с которого еще не смылась приставка – коллаборационист, предатель… Хотя, возможно, такое подозрение исходило от мнительности Кучука, на которого навалилась вся забота о возвращенцах.

Кучук был из той породы, в которой природная подозрительность сочеталась с желанием постоянно слышать, если не похвалу, то хотя бы одобрение удачно подобранным количеством кофейных молотых зерен и воды, чтобы турка выдала ароматный кофе. Посему сие панибратское отношение служащих к Кучуку выражало не само его крымтатарское происхождение, а организованный под него год или полтора назад отдел конфликтологии с не до конца понятным предназначением.

С традиционными отделами горисполкома все ясно. Торговый – для помощи своим в приобретении еды и питья, почти исчезнувших с прилавков магазинов. Строительный отдел – для постройки опять же «своим» домов и дач на морском побережье или в лесах близ города, на землях, куда закрыт доступ возвращенцам под видом того, что все там и так переполнено домами и санаториями. С отделом пропаганды, почти ежедневно устраивающим встречи с газетчиками, теле- и радиожурналистами, тоже, вроде, все ясно…

Адам Военный по первой профессии – кондитер, человек далекий от журналистики, все же знал, как «идеологи» помогают журналистам писать, давая им темы для сочинений, приправленными жареными фактами. В этом деле наибольшую активность проявлял приглашенный на встречу в горисполкоме полковник Воеводкин, бахвалившийся своими связями с пишущей братией.

Воеводкиным мастерам с телекамерами, к примеру, настойчиво предлагалось показывать в телевизионных сюжетах заселенные возвращенцами «поляны самозахвата» с самой неприглядной стороны, водя камерой по мусорным кучам, оборванным, похожих на цыганских, детей, вместе со взрослыми совершающими набеги на соседние села для краж и разбоев, на баки с питьевой водой, своеобразной клоаке со смертельными болезнями, угрожающими все тем же окрестным селам и городам…

– Вы, газетчики, – заявил на очередном брифинге с журналистами полковник, – слабо, а порой не совсем убедительно раскрываете моральную сущность, так сказать, преступно-уголовное лицо самозваного Меджлиса… Таких сомнительных личностей, как Куку, называющих себя партизаном, или, скажем, Османа Мамутова, их пора выводить на чистую воду, дабы не только наши граждане, но и сами татары знали, что их лидеры – проворовавшиеся жулики, морально нечистоплотные. Пишите о том – а у милиции есть факты на руках – что на незаконно захваченных землях колхозов и совхозов, предприятий и санаториев – своим же, бездомным татарам, за большой куш или на их языке – магарыч, вожаки продают участки под времянки… Вы ведь мастера пера! Если не хватает фактов, домысливайте, воображайте, поставив себя на место обманутых татар…

Адам Военный, ступая взад-вперед, по еще не нагретой весенним солнцем площадке, вспоминая, о том с какой насмешкой Воеводкин рассказывал сослуживцам о перешедшем работать в местную, алуштинскую, газету некоего Исаака Гениса из «Бакинского рабочего» с берегов Каспия на берега черноморские. Одурманенный нарождающимся газетным либерализмом журналист озаботился вопросом:

– Не кажется ли вам, уважаемые товарищи, показывая хищническое нутро Меджлиса, мы должны публиковать на страницах, скажем, «Алуштинской правды» и всякого рода заявления и обращения татарского Курултая…?! – И, сделав паузу, со свойственным ему хитроумием, добавил: – Чтобы, комментируя их, показывать ложность утверждения… Например, этот…– и, расправив свернутую в трубочку бумагу, торопливо, глотая отдельные слова, стал читать:

– Обращение ко всем жителям Крыма… Дата: 30 июня 1991 год… Крымскотатарский народ после насильственной высылки со своей исторической родины возвращается в Крым… Курултай от имени крымскотатарского народа заявляет… – Опуская отдельные абзацы обращения, продолжал с напористым голосом: – …Мы несем добро для всех людей, живущих в Крыму… У крымских татар нет другой земли, кроме Крыма. И у нас нет намерения нанести ущерб кому-либо из людей других национальностей, не покушаемся мы ни на имущественные, духовные культурные, религиозные, гражданские права других народов, проживающих в Крыму…

Но, несмотря на то, что кто-то в зале пробормотал невнятное, Исаак Генис продолжил, не сбиваясь с наступательного ритма: – Среди возвращенцев много умелых рук, инженеров, врачей, агрономов, есть и художники, архитекторы, ученые и поэты … эти умелые, творческие, трудолюбивые руки вместе со всеми могли бы взять на себя тяжесть построения процветающего Крыма… Несмотря на то, что наши дома, имущество, утварь, сады, пашни и другое нажитое были незаконно отняты в одночасье и народ был выслан на вымирание, в наших сегодняшних действиях по восстановлению своих гражданских прав, наш девиз – действовать только мирными средствами, без насилия и принуждения, к чему мы призываем и всех жителей Крыма… – продолжал со все возрастающим волнением в голосе чтец, вдохновленный тем, что в зале гробовая тишина. – И все попытки властей Крыма продолжать и в дальнейшем направлять друг на друга граждан разных национальностей…

Но на этих словах один из пропагандистов все же не выдержал и прервал чтеца:

– Довольно! Не надо забивать головы всяким самиздатом и тамиздатом! Время этих провокационных писулек прошло! Вы человек, так сказать, каспийский, с берегов не нашего моря… И если бы вы или ваши предки жили бы в нашем Крыму в годы оккупации, то побрезговали бы брать в руки этот листок Курултая, потому что сразу заметили бы, что по стилю, оборотам речи и даже по объему – все напоминает приказы и сообщения немецких комендатур… – и капризным голосом, стал перечислять: – Мы не тронем ваше имущество, немецкое командование уважает вашу религию и обычаи… инженеры третьего рейха, агрономы, врачи принесли в Крым созидание и процветание вместо большевиков, натравлявших народы друг на друга… Не заметили – нет?

По рядам пробежал легкий гул и шелест бумаг, несколько газетчиков почему-то даже встали с мест и опять сели, услышав назидательный тон пропагандиста в адрес Гениса. Тот, не выдержав строгого взгляда коллег, скомкал бумагу, с которой читал, и бросил ее в урну.

– Если вы еще раз явитесь к нам с подобными провокационными листками, мы лишим вас аккредитации.

Как и свойственно всем либералам, в Генисе здоровая смелость сочеталась с вспыльчивостью, в подобных случаях сводящих на нет эту самую смелость. После такого замечания Исаак Генис схватил со стула свою черную дерматиновую папку и резко шагнул к выходу.

– Спасибо за урок! – сделал он всем прощальный жест, – И за творческую услугу… Каспийский… Мне нравится… Отныне вы будете читать мои критические заметки и фельетоны, подписанные псевдонимом: Исаак Каспийский… – И с легкостью иллюзиониста, исчез за дверью…

Энвер Сеитович Кучук частенько в обеденный перерыв выходил ненадолго к подъезду здания побаловаться табаком. Непонятное чувство влекло его к дежурившему Адаму Военному. Выпуская колечко дыма, он всматривался в Военного, будто пытаясь разгадать в нем что-то, выдерживая ответный взгляд серых с оттенком голубого, доброжелательных глаз милиционера. При этом Адам всякий раз снимал с головы фуражку, будто давившую на его большие уши, вытирал лоб. И то ли из-за зрительного обмана, то ли из-за шевеления теплого воздуха казался Кучуку ниже ростом.

На сей раз Кучук пробежал глазами с правого погона к левому на плечах Адама, наигранно восклицая:

– О, вам уже прибавили звездочку… младший лейтенант Военный! Когда же это случилось? – Но, не дождавшись ответа, потянулся к массивной ручке входной двери, добавив: – Догадываюсь, из-за успешно проведенного всенародного референдума? Одних повысили в должности, других – в звании…

Из-за неудачно вытянутой вперед хромающей ноги парадная дверь Кучуку не поддалась. И пока изнутри здания пытались ее отворить, Военный на правах старого знакомого успел спросить:

– А вас как отметили, Энвер Сеитович? Грамотой? Денежной премией? Кучук не стал переступать порог распахнувшейся двери, и, шагнув в сторону Военного, нервно закурил:

– Увы – ничем! – И чуть понизив голос, доверительно продолжил: – Меня не очень-то справедливо упрекнули в плохой агитационной работе с земляками-возвращенцами… Те повсеместно отказались участвовать в референдуме, хотя это дало бы им выгоду в получении земли под дома, гражданство Незалежности и другое наравне со всеми гражданами… Я ездил к ним в места, которые они называют «полянами протеста», на меджлисовские сходки, – но – увы! Земляки мои возвращаются не только бездомными, oбoбpaнными до нитки, но и с устаревшими мыслями в головах, никак не соответствующими современной жизни в Крыму… Они все еще соображают, что должны жить при том устройстве, которое было даровано им в двадцать первом году Владимиром Ильичем. – Кучук взял паузу и пустил колечко табачного дыма, поразмыслив: стоит ли ему, городскому чиновнику, упоминать имя Ленина, ставшее в последнее время почти таким же крамольным, как и имя Сталина, и добавил: – Конечно, для того времени положения дарованной большевиками автономии были во благо: равенство всех народов в Крыму, никаких привилегий какой-либо нации над другими. – И, метнув тревожный взгляд на собеседника, поинтересовался: – Ваша семья – переселенцы с екатерининских времен или же новой волны, после сорок пятого года?

Военный, не сразу поняв смысл вопроса, машинально глянул на часы над входом в здание, ответил:

– С давних, екатерининских…

– С вами приятно беседовать, – неожиданно помахал рукой Кучук, торопясь к входной двери.

Глава вторая

Ближе к семи вечера лейтенант Военный сдал пост у главного здания Алушты и вернулся к себе в отделение милиции, чтобы написать рапорт майору Терентьеву.

Комната отдыха была безлюдна, но Адам не мог сразу сосредоточиться. Подошел к окну с листом бумаги, вспоминая самое важное, что было сказано Воеводкиным и Терентьевым на утренней планерке. Мысленно прочертил в сознании маршрут из Херсона – Армянска до Алушты, потому что не раз ездил по ней в годы учебы в школе кондитеров… В школе этой он и познакомился с казавшейся немного взбалмошной,  вечной хохотуньей Эммой – будущей женой. Давно немытое окно выходило во двор, где в вольерах содержались лошади для конной милиции. Сам вид лошадей успокаивал Адама, но сейчас было слышно лишь их редкое ржание.

Осилив себя, Военный написал размашистым почерком рапорт с обычной формулировкой, мол, дежурство прошло без особых происшествий. Из офицерского планшета, который ему, лейтенанту, полагалось носить с недавних пор, вынул тетрадь. Обвел еще раз черной ручкой полустертую надпись: «Словарик милицейского жаргона» и дополнил ее услышанным уз уст Воеводкина жаргонным выражением – «Подснежник» – труп, обнаруженный при первом таянии снега. Еще записал: – «Поднять висяк», то есть раскрыть преступление, совершенное давно и портящее милицейскую статистику. Почесав ручкой лоб, вспомнил – «Демократизатор»..

Прислушавшись к глухим шагам в коридоре, Адам Военный спешно засунул тетрадь в планшет и направился к выходу.

На автобусной остановке, через улицу, к нему сквозь толпу протиснулся сосед – Сергей Васильевич, бывший пилот, всю жизнь опылявший на «кукурузнике» колхозные поля от сорняков.

Сгорбленный, опирающийся на трость, он имел привычку без всяких приветствий сразу же приступать к разговору со знакомыми. Вот и сейчас громко, чтобы слышали и толпившиеся у остановки алуштинцы, задал вопрос Адаму:

– Правда ли, лейтенант, что татарва вооружается, запасаясь топорами, ножами, чтобы выгнать из домов, где они раньше обитали, новых хозяев?

Толпа зашевелилась, плотно обступая бывшего пилота.

Военный быстрым жестом снял с головы фуражку и ответил, улыбнувшись через силу:

– В милицию такие жалобы от граждан не поступали, Сергей Васильевич, – и добавил для убедительности. – Знаю лишь одно: милиция запретила магазинам продавать татарам топоры, пилы, лопаты, ломы без предъявления документов, указывающих, что покупатель – местный житель…

– Жалоб нет! – слегка картавя, передразнила Военного полная дама с батоном хлеба в руке. – Татары не только топоры, они, слышала, припрятали все оружие, полученное от немцев… Нет, не та нынче милиция, за те полгода-год, пока перешли на службу в Незалежную растеряла боевой дух советской милиции…

Сергей Васильевич, будто пожалев, что дал повод спору, с досадой махнул рукой в сторону дамы и заторопился к подъехавшему автобусу.

Ехали молча, а когда сошли с машины, сосед, прежде чем попрощаться с Адамом, поднял забинтованную руку:

– Привет Арсенычу… и Анюте, – и свернул к своему дому.

Арсеныч и Анюта – Арсений Петрович и Анна Владимировна – супруги, в компанию к  собственным троим детям усыновившие шестилетнего сиротского мальчика Адама и вот уже почти пять десятилетий с тех пор хранящие тайну усыновления, все это время выдавая светлоглазого,  уже повзрослевшего и возмужавшего Адама за родного сына всюду, где шла речь о нем. Да и соседи по улице, и знакомые в год усыновления, когда еще шла война, не особенно интересовались пополнением в доме на самом отшибе улицы…

Войдя в ворота, Адам Военный прошел по узкому двору, прижатому с двух сторон жилыми постройками. Заметил в окне лицо жены, у которой остывал ужин, но свернул к синей двери, известившей о его приходе звоном медного колокольчика, подвешенного изнутри, и шагнул в комнату.

Арсений Петрович при свете лампы глухим голосом читал книгу всегдашней терпеливой слушательнице Анне Владимировне, которая ежевечернее чтение называла самым лучшим снотворным.

– Император Петр Первый был гиперактивным человеком, – делая ударение на имени государя, произносил чуть ли не на распев Арсений Петрович. – Он освоил четырнадцать ремесел, но всю жизнь писал с ошибками, так как не мог усидеть на месте во время учебы… Он самолично отрубил головы пятерым мятежным стрелкам…

Услышав, как Адам снимает в прихожей обувь, Арсений Петрович разом умолк, а Анна Владимировна, воспользовавшись паузой, спросила Адама, заметив на его лице усталость:

– Удачно прошел день?

– Без особых происшествий, – кратко ответил Адам. – Эмма накормила вас ужином?

– Мастерица! Очень вкусные вареники с творогом…

Видя, что Адам чем-то озабочен, Арсений Петрович, пододвинув свободный стул, предложил:

– Садись, расслабься… Все в бегах и круговороте – митинги вернувшихся из ссылки, пожары, кражи, карманников расплодилось пруд пруди…  Лично я, когда читаю, что у императрицы Елизаветы Первой было в гардеробе пятнадцать тысяч платьев, а у Алексея Михайловича – любителя соколиной охоты – в вольерах содержались три тысячи соколов… – Меня, – Арсений Петрович зажмурил глаза, – уносит фантазия в те времена, подальше от сегодняшней безалаберной жизни… Не жизнь, а существование… Не то, что в те времена…

Адам нетерпеливо поерзал на стуле и встал:

– Послушаю про императоров как-нибудь в другой раз… Сейчас перекушу и на задание…

Анна Владимировна, знавшая кое-что из милицейского жаргона от Адама, поинтересовалась:

– На задание без формы на вашем языке – «работать на гражданке», – и артистично плеснула руками: – Что за служба нынче… И по ночам гоняют…

Бывший учитель биологии, Арсений Петрович к своим восьмидесяти годам неожиданно увлекся историей царей Романовых, называя себя «последним монархистом». А в свободное от изучения истории престолонаследия протяженностью свыше трехсот лет, занимался для души слесарным делом вместе с Адамом, желая поставить на ход старый, давно заглохший дедовский мотоцикл, на котором учитель биологии еще в довоенное время ездил в сельскую школу близ Корбека.

С тех пор, как Адам вошел во двор, жена Эмма все еще не отходила от окна, прижавшись носом к стеклу, наблюдая за каждым шагом мужа, нервничая по поводу остывающего ужина.

На ее недовольный взгляд, Адам, усаживаясь за стол, заметил,  чтобы подбодрить жену:

– Мама без ума от твоих вареников…

Эмма, пятидесятилетняя, располневшая мать двоих взрослых сыновей, с проницательными голубыми глазами на скуластом лице, как обычно села напротив мужа, и по тому, как Адам спешно поедает вареники, догадалась: «Опять на ночное задание… Не дают хорошенько отоспаться… «

Она хотела было опять завести свой извечный разговор на кулинарную тему. Мол, пора Адаму увольняться из милиции и вернуться к своей первой профессии – кондитера, открыли бы они ларек со сладостями, а там глядишь и магазин… Был бы Адам больше в заботах о семье и о часто хворавших родителях…

Но теперь, когда Адаму за хорошую службу дали лейтенанта, думала Эмма, заводить давний разговор о лавке сладостей, было бы не ко времени… Вместо этого она напомнила:

– Не забудь послать детям в Киев немного денег… Звонили… У Атиллы и Артура – все хорошо…

– Хорошо, – в задумчивости повторил Адам. – Понял это по твоему приподнятому настроению, – добавил он, вставая.

Адам сменил китель на спортивную куртку и в сопровождении Эммы вышел во двор. Темнело. Легкий ветер доносил сюда запах гари.

Адам вытолкнул из сарая мотоцикл, надел на голову шлем, а на глаза натянул широкие, накрывающие половину лба очки, в которых летают пилоты «кукурузников» – их ему подарил сосед Сергей Васильевич, с которым они столкнулись на остановке.

Мотоцикл, заново собранный из разных частей, не сразу завелся. Тронулся он с места лишь после того, как Эмма подтолкнула мотоцикл сзади.

На ходу поцеловав жену, Адам выехал за ворота…

Глава третья

Мотоциклист, проехав по улице, завернул за угол соседского дома и выехал на дорогу, ведущую, к окраинам Алушты.

В этот час как обычно даже соседние улицы были запружены машинами и повозками. И Адам, сноровисто лавируя между ними,  устремился к Чадырдагской улице, по скользкой после короткого ливня с раскатами грома.

Пилотские очки, закрывающие его глаза, созданные для холодных небесных высот, запотевали от влажного воздуха, и Адам время от времени поправлял их. Отчего-то он вспомнил недавний разговор хозяина очков – Сергея Владимировича – во время игры в шашки с Арсением Петровичем на дворе под навесом, случайно подслушанный вернувшимся с работы лейтенантом. Сосед резко, с шумом двигая фишки на доске, воспользовавшись паузой в игре, пока напарник обдумывал следующий ход, сказал:

– Арсеныч, встретил я давеча на рынке своего старого сослуживца – механика на аэродроме… Помню фамилию – Юргенс… Старику под восемьдесят, почти ослеп, ходит на ощупь с собакой–поводырем… Так даже он озабочен нынешним татарским нашествием.  Спрашивает: возвращать ли татарам дома, где мы живем или они силком их захватят с помощью наших же притаившихся бандеровцев, полицаев, немецких прислужников? Мол, внучка замуж вышла, стала обустраиваться, а тут бывшие хозяева валом валят… – Передвинув ответную фишку на доске после хода напарника, продолжил: – И так, слово за слово, рассказал Юргенс случай недавнего времени, то ли середины, то ли конца сорок пятого года, когда воевавшие на фронте татары стали возвращаться к своим семьям в Крым… А семей-то и дух остыл, сосланы враги народа в Среднюю Азию или куда подальше… Понятное дело – собрались офицеры–лейтенанты–полковники в Симферополе, стали криком кричать: «Где справедливость?! Мол, мы воевали с врагами советского народа вместе с русскими, украинцами, чувашами и мордвой, кровь проливали, награды у нас полные груди, а матерей наших, жен и детей выслали куда подальше…  За что?!»

Сосед так увлекся рассказом, с удовольствием смакуя каждое слово,  что забыл об игре.

– Твой ход! – прервал его словоизлияния Арсений Петрович хмуро.

Напарник передвинул фишку и продолжил с тем же рвением:

– Словом, человек четыреста митинговали на площади, требуя вернуть их семьи обратно… Шум дошел до самой Москвы – шутка ли бунтует целый полк офицеров! Сообщили из Москвы, мол, расселите их в санатории где-нибудь на южном берегу… Пусть успокоятся, отдохнут, пришлют к ним для разбирательства дела генерала… Отвезли, поселили… И что ты думаешь, Арсеныч..? И той же ночью, в темень, окружили санаторий автоматчики… Стали сонных бунтарей грузить в машины… повезли к ущелью, дере, значит по-татарски. Выстроили, приказали им снять с себя ордена и медали с гимнастерок – ведь там Ленин, Сталин, изображены Суворов с Кутузовым в придачу…  Татары, поняв в чем дело, заупрямились, не подчинялись приказу… И тут по команде – четко сработали наши автоматчики – каждому татарину в спину по автоматной очереди. И головой вниз, в стометровую глубину, на пиршество хищным рыбам. Вот так-то с татарами, по-сталински.  А ночь была такая лунная… – говорит рассказавший мне все это бывший механик, что ордена и медали падающих вниз татар так блестели, что он чуть не ослеп…

Видя, что Арсеныч широким махом сгреб с доски фишки, давая понять, что игра окончена, сосед повел плечами, и спросил:

– Что скажешь на историю с татарами?

– Скажу, если не выдашь меня, – сухо молвил Арсений Петрович.

– Да бог с тобой! Кто же тогда будет со мной в шашки играть да на рыбалку ездить! – хохотнул сосед, довольный своим ответом.

Арсений Петрович нервно потер подбородок, кашлянул, как будто подавился еще не произнесенными словами:

– Мерзость все это… Такой же фашизм, как и гитлеровский…

Сосед некоторое время недоверчиво посматривал на собеседника, помаргивая посеревшими глазами:

– Ну ты, монархист, высоко взял! Какой же это фашизм? Бунт офицеров! Бунт! Шутишь, брат… Помнишь, как в фильме «Чапаев» – полк белых офицеров, обнажив сабли, шел на наших? Так и эти могли на Москву двинуться…

Крепко засел в памяти Адама Военного этот разговор шашечников во дворе дома. Он только окончил школу милиции, и, естественно, всякие споры о военных не могли не интересовать его…

Занятый своими мыслями, Адам чуть было не проехал улицу Багликова, где был нужный ему магазин. Притормозив на площадке недалеко от входа, Военный увидел стоявшего у дверей магазина пожилого мужчину – по всему: по облику, по одежде – возвращенца, разговаривающего от растерянности сам с собой:

– Говорит, даже маленький шуруп не разрешено вам продавать… Езжайте туда, откуда приехали… – И добавил, мельком глянув на Адама: – Meним не къабаатым бар…?  – И шагнул в сторону, пропуская к дверям Военного.

Продавец, с виду альбинос, с ловкостью фокусника, щелкая на счетах,  быстро обслужил Адама и даже помог ему донести до выхода увесистую коробку с гвоздями и шурупами.

Адам аккуратно сложил коробку во вместительную люльку мотоцикла, куда кроме ручной пилы, уместились и две штыковые лопаты. Укладывая все это хозяйство, Адам почему-то вспомнил, как отвозил Эмму с бешеной скоростью в родильный дом, опасаясь преждевременных родов первенца – Атиллы, но тревога жены оказалась ложной.

Прежде чем завести мотоцикл, услышал все тот же растерянный голос покупателя, которому отказали продать «даже шуруп». Сбоку магазина на площадке за полуразрушенным забором шел торг. Видимо, покупатель, стыдя торговца, просил его поклясться, указывая ему, куда повернуться, повторяя:

– Къыбла тарафкъа… Къыбла тарафкъа…

Тот, видимо, сопротивлялся в ответ:

– Сиз мени яланджы эттинъиз…

«Возвращенец, зарабатывающий на страданиях своих же, земляков», – с неприязнью подумал Адам, отмечая не первый случай такого торга. Хотел было пристыдить спекулянта, но услышал, как спорщики, согласившись,  ударили по рукам:

– Юз докъуз гривна..? – причем торговец еще и обещал помочь покупателю с доставкой  шифера на указанную «поляну протеста»…

Свернув на приморскую улицу Ленина, Адам почувствовал успокаивающий соленый ветерок. Отсюда незамеченным дорожными постовыми можно доехать по узкой дороге с надписью у обочины на столбе – «Красный Рай», служащий предметом шуток для проезжающих к морю туристов, которые обозревая отрезок земли между шоссе и лесом, смеялись: «Это тот рай, который нам обещали Ленин – Сталин – Хрущев…»

Еще издали Адам напряженно всматривался в приближающийся дорожный столб: на нем почти каждое утро, чуть ниже таблички «Красный Рай», появлялась дощечка с самодеятельной надписью: «Поляна протеста имени Мусы Мамута», чуть измененная со времени стояния у памятника Грибоедову в центре Алушты, где площадь была заменена на поляну…

Сейчас дощатой таблички не было. Ее с завидной регулярностью срывали постовые, но с наступлением полуночи, она снова оказывалась на столбе.

– Татарва задает нам лишней работы, – слышал об этом на планерках Адам. Зато, заметил мотоциклист, вдоль шоссе были сооружены дополнительно еще четыре дорожных поста.

На рокот машины из ближнего поста вышел сотрудник дорожной службы, но видя, что мотоциклист не повернул направо к границам Красного Рая, повертев недовольно жезлом, скрылся из вида.

Адам Военный поехал обходным путем, вдоль холма за прилеском, по каменистой тропе, местами заваленной валунами. Свернув к просеке меж соснами к площадке, где рядами стояли легковые машины, заглушил мотоцикл. Взгляд его пробежал между рядами однотипных «Жигулей», отличающихся друг от друга заржавевшими кузовами и натянутой пленкой вместо разбитых передних окон, среди рядов машин, прикрывавших «поляну протеста» со стороны леса, заметил ту самую «Волгу» с вмятинами на капоте и треснутой передней фарой.

«Машина Куку Партизана», – отметил Военный про себя, увидев, как на рокот мотоцикла уже выходят из ближних палаток встревоженные краснорайцы. В сумерках, всматриваясь в приехавшего, полушепотом извещали друг друга:

– Идьлек Мада… Мада…, – разнося весть по поляне, от палатки к палатке, как о самом желанном госте.

При свете перекрестных лучей прожекторов, установленных по приказу полковника Воеводкина на столбах вдоль шоссе, дабы с наступлением темноты постовые присматривали за малейшим движением на поляне, Адам узнавал многих, вышедших его встречать. Те же лица,  которые запомнились ему от наблюдения во время дежурства на главной площади Алушты, где стояние возвращенцев продолжалось больше полугода, до дня референдума.

Окружившим его подросткам, Идьлек Мада велел выгрузить из мотоцикла купленное в хозяйственном магазине и те бросились исполнять с особым рвением.

Несмотря на поздний час, взятый с первыми петухами рабочий ритм по обживанию поляны не ослабевал. Одни забивали в землю сваи, другие тащили на спинах мешки с песком, взад–вперед катили тележки, груженые щебнем, плитами из ракушника, а кто-то шагами отмерял еще не тронутые траншеями участки под возведение времянки…

В воздухе запах гари был смешан с запахом кипящего казана, вокруг которого колдовали над ужином женщины в дыму от горевших веток…

Недалеко от теплого дыхания костра спал, укрывшись ватной телогрейкой мужчина, видимо, с полуночи заступающий на дежурство по Красному Раю. Рядом, охраняя сон хозяина, лежала дворняжка, еле слышно залаявшая на проходившего мимо Адама.

Услышав за спиной цокот копыт, Адам шагнул в сторону. Мимо него, чуть попридержав коня, чтобы поприветствовать Военного дружеским жестом, проскакал всадник, озорно напевая:

–Ай, Акътабан, Акътабан… Мен атымни макътамам…, – высоко держа над головой за древко голубой флаг с перевернутым трезубцем.

Такой же флаг, вспомнил Адам, реял над головами возвращенцев почти весь прошлый год на городской площади Алушты. Милиция приказывала убрать его, но безуспешно. И возвращенцы после первых холодов снявшись с площади протеста, перенесли сюда, в Красный Рай, все вдохновлявшие их символы-флаги, транспаранты, портреты Мусы Мамута, нарисованные своими же умельцами, и, естественно, выгоревшие на солнце и затвердевшие на морозе палатки вместе с кухонной и столовой утварью и прочий чувал-мувал для повседневного быта…

Адам же, все углубляясь по поляне, думал: дошло ли до слуха Куку Партизана передаваемое из уст в уста – «Идьлек Мада». Ему хотелось еще до полуночи вернуться домой, чтобы не беспокоить стариков, с педантичной точностью укладывающихся к этому времени спать.

До землянки, куда из палатки переселился Куку–Партизан, было еще метров триста. Заброшенное еще с военных времен укрытие случайно обнаружили, когда рыли траншею под фундамент времянки, и бывший партизан, дабы почувствовать атмосферу молодости, перенес туда все свои пожитки, заявив, что сегодняшняя их борьба мало чем отличается по упорству и желанию выстоять и победить от тех лет, когда он воевал в отряде Абдуллы Дагджи.

Адам придержал шаг, услышав возле палатки детское жалобное всхлипывание:

– Чиркий… Памасъ уф олды.., – обращенное к пожилой женщине в длинном до пят платье, державшей мальчика на руках.

Адам расстегнул планшет, вынул оловянного солдатика с красным знаменем, с которым не расставался все детство, и протянул мальчику:

– Мына санъа оюнджакъ.

Мальчик протянул было руку, но одернул ее, удивленно глянув на Адама. И лишь когда бабушка поощрительно кивнула, прижал игрушку к груди.

Услышав рокот вертолета, буквально вынырнувшего из-за прилеска, срезав листья на верхушках сосен, Военный спешно надел шлем, натягивая очки на глаза, зная, что с воздуха ведется съемка каждой детали поляны –палаток, вырытых траншей, возводимых пристроек под времянки.

По сравнению с его последним приездом в Красный Рай здесь появилось много нового,  свидетельств того,  что возвращенцы условились не только переждать здесь выполнения своих требований о земле, воде,  воздухе на родине. По всему видно: здесь решили жить, окружая себя хотя бы мало-мальским комфортом.

По двуязычным, крымским и русским, табличкам, прикрепленным у входа в палатки – «Aшxaне» – Столовая Шефикъе–ханум, «Тиббий пункт» – «Медпункт» с красным крестом и зеленым полумесяцем, врач-терапевт Беян Калпакчи… И далее по ряду – «Истираат чадыр» – «Палатка отдыха», откуда по всей поляне разносилась песня из магнитофонной записи – «Гузель Къырым», и так проникновенно, что Адам прошептал, подхватив слова: «Алуштадан эскен еллер Юзюме урды…», и оглянулся, услышав, как мимо пробегают подростки, звеня лопатами и граблями, выгрузившие их из мотоцикла и, обогнув палатку с надписью – «Тамир этмах» – «Пошивочная мастерская», мастер Эдие Баккал».

Бежавший за ними с коробкой гвоздей, обогнав Адама, свернул направо, к просторной палатке – «Тамирхане» – «Ремонтная мастерская Османа Мамута», где у входа уже были сложены ведра, тазы, примусы для починки.

Палатка была так удачно натянута на отрезке земли, что лучи милицейских прожекторов, освещали даже  мелкие детали кабины трактора – его прилаживал к гусеницам высокий, в ферганской тюбетейке на голове мужчина с гаечным ключом.

Осман Мамут, увлеченный своим делом, не сразу заметил Адама. Один за другим к палатке подходили мужчины, прослышавшие, что»Идек Мада» привез целый набор всяких инструментов. Благодарно кивая Адаму, примерялись к лопатам, граблям, топорам и, забрав их собой, молча уходили продолжать работу в ночной смене.

Осторожно ступая мимо разного хлама – алюминиевых чайников с треснутыми крышками, медных рукомойников с погнутыми носами, – Военный приблизился вплотную к странному сооружению, над которым колдовал Осман Мамут.

Широкие гусеницы были случайно обнаружены кем–то из краснорайцев, очищавших место для времянки. Сверху все было в зарослях кустарника, сплошным рядом тянувшегося к полузасыпанному входу в партизанскую землянку, куда и поселился Усеин Куку. Он и определил сметливым взглядом, что это гусеницы немецкого танка. И тогда-то  Осману Мамуту пришла мысль соорудить на ходовой части машины нечто вроде трактора. Трактора мощного, как танк, с названием грозным – Танкотракт.

Осман, на ходу сняв с руки засаленные перчатки, спрыгнул из кабины и, приветствуя гостя, обнял его, приговаривая:

– Юртдашым.

Адам Военный, с деловитым видом обойдя вокруг сооружения, заметил:

– Пробьет любую крепость… – на что Осман, слегка польщенный похвалой, откликнулся:

– Железный Аждерха.

Здесь, в Красном Раю, Адам чувствовал щемящую тоску – все: и песни,  услышанные возле палаток, и речь, шутливый тон, и даже привычка награждать друг друга прозвищами, когда знакомили кого-то с ним – Сары Якъуп – Рыжий Якуб, Дареджи Шамрат – Шамрат-барабанщик, и вся атмосфера поляны возвращала лейтенанта в далекое детство, когда у него, когда его самого, пышущего здоровьем, всегда улыбающегося, прозвали соседи ласково – Гуллю Адам – Адам розовощекий, цветущий…

Слегка помедлив, Военный потянулся к планшету, вынул две любительские фотографии с пожелтевшим от времени налетом и протянул собеседнику:

– Агъа, айтсанъыз, – в ссылке вам не встречались эти люди?

Осман перед тем, как взять фотографии, вытер масло на руках паклей, поднес их к ярко освещенному месту и долго разглядывал лицо женщины лет двадцати пяти, напряженно сидящей на стуле с широко раскрытыми глазами. Чуть отступив к менее освещенному углу палатки, перевел внимательный взгляд на мужчину в воинской форме с лейтенантскими погонами, с невозмутимым видом стоящего под орешиной во дворе.

Краснораец еще раз с сомнением перевел взгляд на фото женщины и покачал головой:

– Может, имена мне что-нибудь подскажут…?

– Эдие Балабан, офицер – ее муж – Рустем Кассара, – пояснил Адам, стоящий все это время в напряженном ожидании.

Мамут повторно покачал головой:

– Не припомню… Я всех наших в Баяуте знал – отмечали вместе рождение ребенка, свадьбу, собирались на дженазе… И на митингах протеста стояли с нашими флагами… А Эдие Балабан и Рустем Кассара…  Ты их разыскиваешь по долгу службы…?

– По долгу крови, – повернулся Адам, собираясь идти дальше, к землянке, заметив, что ответ его озадачил собеседника.

Кто-то сзади дотронулся до его плеча, и, обернувшись, Военный увидел того, к кому шел – Куку Партизана, улыбающегося во всю ширину густых с проседью усов. А с ним того весельчака, проскакавшего давеча мимо на коне с развивающимся на ветру флагом… Акътабан…  Акътабан…

Адам, сдержанный и несловоохотливый по натуре, смутился такому выражению чувств – Куку обнимал его, прижимал к груди, выражая тем самым благодарность лейтенанту за очередную помощь, на сей раз за доставленные в Красный Рай лопаты, вилы, топоры…

– Дайте-ка я гляну, – прервал его душеизлияния весельчак, заметив, что Адам засовывает фотографии в планшет на боку.

Куку Партизан поспешил представить его:

– Энвер – водитель и завхоз в одном лице… Человек надежный, дослужился на фронте до капитана, а оттуда, как и всех воевавших офицеров – в ссылку, на поиски семьи…

Тем временем, напряженно разглядывая фотографии, Энвер заметил: – Я из Каттакургана… Всю зерафшанскую долину объездил на молоковозе, из колхоза к колхозу…. – для пущей доверительности пояснял он, перекладывая фотографии из одной руки в другую. Проведя пальцем по потемневшему глянцу, поинтересовался: – Сколько им лет, фотографиям..?

– Женщину, Эдие, запечатлели весной, за месяц до высылки… А мужа – Рустема – перед отправкой на фронт, в сентябре сорок первого.., –пояснял Адам, делая паузы, как бы напрягая память, хотя не раз отвечал на подобные расспросы возвращенцев,  кому приходилось показывать фотографии.

Энвер потер кончик острого носа, проведя пальцем к подбородку, и закачал головой:

– К сожалению, не припомню… – и, не делая пауз, обратился к Осману с горячностью: – Осман–агъа, верите, объездил пять или шесть хлебных ларьков, даже заезжал в Алушту, к нашим родным крымцам – спекулянтам на хлебозавод. Такую, хаины, цену заломили, что мы останемся без последних штанов! А в ларьках: «Вам, татарам, запрещено хлеб продавать… Из-за вас среди местных начнется голодомор… » А одна бабка в очереди: «Вы отравленным хлебом нашу скотину будете кормить, от них и у людей мор наступит… » В общем, как говорится, – старая песня на новый лад.., – в сердцах снял с головы белую молитвенную шапочку и в задумчивости почесал затылок: – Думаю, Осман-агъа, вы единственный краснораец с местной крымской пропиской в паспорте… Придется поездить с вами за компанию, может, ваш документ подействует на продавцов…

– Я готов, – кратко откликнулся Мамут, подступая к своему детищу – танкотракту с большим гаечным ключом. – В селе Партизаны моя халупа…

Куку Партизан, чувствуя по нетерпеливому взгляду Адама, что тот приехал с чем-то важным, взял Военного за локоть и шагнул в сторону,  чтобы не преграждать путь женщине с судком в руке и ее помощнику-подростку, хлопающему крышками кастрюль в роли глашатая:

– Ужин готов, ханым-эфендилер…  Сютлю аш…

К землянке, куда Куку привел Адама, были пристроены двери, изнутри укрепленные балками, стены замазаны и покрашены в белый цвет.  Посредине – потемневший от времени стол со складными стульями, сбоку топчан. Бегло оглядев все это, Военный шутливо заметил: – Комфортно же жили партизаны…

Усеин Куку хмыкнул в ответ и заговорил о другом:

– Я здесь привратник, хранитель святого места… Когда вскрывали землю под стены времянки, здешний краснораевец Мамут Чурлу – архитектор и археолог в одном лице, набрел на кладку из ракушечных камней, и открыл место древнего, разрушенного еще до войны азиза… Пораспрашивал возвращенцев, чьи предки жили в окружных селах, выяснилось – это могила Мойнакъ–Азиза… Расчистили вокруг, облагородили. Дай Аллах, придет время, и купол возведем, – рассказывал Куку Партизан расслабленно, как бы умиротворившись, – недавно первые паломники потянулись к нам за исцелением и благословением Мойнакъ–Азиза… А я теперь выполняю, кроме члена Меджлиса, еще и обязанность хранителя азиза, – но, заметив, как Адам с беспокойством глянул на часы, уставился на него широко раскрытыми глазами, подперев подбородок руками,  в позе внимательного слушателя.

– Я к вам по делу, а паломничество совершу в другой раз, – улыбнулся Военный, чтобы не давать повод для напряженного разговора. – Скажите, Усеин, вы часто ездите в Херсон к семье? В село Чонгар?

Куку Партизан, видимо поняв смысл вопроса, кивнул…

– Наша дорожная служба засекла маршрут вашей «Волги», – Адам слегка разволновался, отчего потерял нить рассуждения: – Так вот, на вас хотят повесить висяк, то есть нераскрытое с начала зимы преступление.  Наезд на ночной дороге на женщину… Я понимаю, – повысил он тон, усаживаясь на топчане поудобнее, – вы человек известный, бельмо на глазу не только милиции… Будьте осторожны… Вот все, что я хотел до вас донести.

Собеседник некоторое время молчал с усмешкой на лице, в возбуждении поднимая то одно, то другое плечо:

– Ха! Неужели не придумали ничего масштабного – с погоней, с выстрелами, взрывами, чтобы достать прошедшего сквозь огонь и воду партизана? Знаете, – нервно поводил он желваками, – для меня это даже обидно, будто я пьяный хулиган, выехавший на дорогу… Обидно, обидно…

Разговор прервала спустившаяся в землянку женщина средних лет, с напряженным взглядом голубых глаз, с бумагами в руке.

Все еще переживая услышанное, Куку не сразу заметил ее приход. Затем поспешно вскочил с места и широким дружеским жестом  представил гостью:

– Айше–ханум, член нашего регионального меджлиса, активистка, спортсменка и просто красавица, нравом и жестким характером вполне соответствует данному ей здесь прозвищу Тикбаш Айше.

Адам встал, приветливо улыбаясь, и чуть посторонился, пропуская женщину к столу. Вошедшая положила перед Куку Партизаном бумаги, пояснив:

– Заявления вновь прибывших к нам… Мерзие Табах из Муйнака,  Каракалпакия и Айдер Адабаш из Самарканда… желают, чтобы им выделили участки под времянки.., – и, не делая паузы, перевела разговор в адрес Адама: – Что же вы, хозяин, не предложите гостю кофе? Как-то не по-нашему…

– Можно, конечно,– торопливо выдвинул Усеин Куку ящик стола. – Адам Арсеньевич не гость, а наш друг… Как-то не пристало угощать друга эрзац-кофе из пережаренного ячменя…

Едва дослушав его, Айше, нахмурившись, спросила:

– Это вы распорядились, чтобы Мемет Бекташ занялся обустройством площадки для игры в футбол и баскетбол?  Не надо отвлекать людей на дела, не требующие срочного решения! Сейчас главное – вода, колодец… Надо жизненно важные дела решать коллегиально…

– Да, да, конечно, – слегка растерялся Куку Партизан и добродушно добавил:

– Ханум, хвала Аллаху, мы уже не в ссылке, чтобы каждый свой шаг отмечать в комендатуре.

– Меджлис – школа демократии и коллегиальности, – несколько торжественно парировала гостья, направляясь к выходу.

– Конечно, где уж мне было учиться демократии с пятиклассным образованием? В двенадцать лет пас овец, затем подался к партизанам. А дальше, со всем народом – в кровавый путь.., – проворчал добродушно ей вслед Куку и, взяв Адама за локоть, предложил: – Я вас провожу.

Хотя Куку был дружелюбен и ироничен, все же, наверное, не переставал думать о предупреждении Военного, что и выдал саркастическим смехом:

– Бездари! Глупцы! Думают обвести вокруг пальцев – и кого!? Того, чьим наставником, учителем по жизни был сам Абдулла Дагджи! – И, видимо, произнесенное с почтением имя напомнило ему по аналогии, другое схожее имя. – Впрочем, не лишне посоветоваться с адвокатом Юсуфом Дагджи. Парень окончил с отличием юридический в Ташкенте, недавно вернулся и весь в кипучей деятельности… Частенько заглядывает к нам, в Красный Рай и собирает сведения обо всех нарушениях наших прав алуштинскими властями…

Осман Мамут, все еще возившийся с танкотрактом, услышав разговор,  вставил:

– Это тот самый Юсуф Дагджи, выступавший на судах в Узбекистане в защиту наших крымцев..?  Светлая голова…

Готовясь к отъезду, Адам надел шлем и, потирая  платком запотевшие в сырой землянке очки, как бы между прочим, сообщил:

– Еще… милиция хочет заслать в Красный Рай осведомителя… Помните,  разоблаченного на площади Меметова?

– Как же не помнить? – усмехнулся Куку. – Воистину провокатор, кричал, желая настроить нас на криминал: нельзя верить больше обещаниям, надо брать штурмом здание горисполкома в Алуште, жгите документы, выгоняйте чиновников из кабинетов! Как же не помнить? – повторил, все более возбуждаясь, собеседник. – А перед референдумом?! Окружайте избирательные участки, не давайте прохода. Это не наш, не крымскотатарский референдум! Жаждал вызвать жестокий, кровавый ответ… Кстати, таких меметовых было немало и в Узбекистане… Штурмом берите прокуратуру – освобождайте наших, крымских… У нас же хватило ума и выдержки… всегда и во всем требовали свои права мирно, без насилия – и вот мы на родине, победили…,– и заключил успокоительным тоном: – Спасибо за предупреждение… будем начеку. А если проскочит в Красный Рай какая-нибудь серая мышка… надежда на вас, мой друг, как и в случае с Меметовым… Военный лишь сдержанно кивнул, в нетерпении поглядывая на часы.

Шагавший с ним рядом, уловив его тревожный взгляд, ускорил шаг, измеряя на глаз расстояние до ближайшей просеки, где хозяина ждал его мотоцикл.

Но у кипящего, дымящего большого казана под навесом пришлось невольно придержать шаг, услышав возглас женщины маленького роста, худенькой, как божий одуванчик, преградившей им путь: – Не отпустим, пока гость не отведает с нами ужин…

Шефкъие Бейт, выполняющая в одном лице роль поварихи и медицинской сестры, ловким движением наполнила тарелку:

– Сюзме бакъла…  специально для мужчин на тяжелой работе…

– Оставь для меня, скоро вернусь… Идьлек Мада на службе очень торопится обратно, – остудил ее рвение Куку Партизан…

Шефкъие Бейт улыбнулась, заметив растерянность на лице Адама, – вспомнила, как в прошлый свой приезд в Красный Рай, просил и ее, в числе других краснорайцев, взглянуть на фотографии мужчины в военной форме и женщины – не встречала она их в ссылке, в Кермине… внимательно рассматривая фотографии –  каждую по отдельности и сложив вместе, – с сожалением покачала головой. И в свою очередь, не преминула спросить Адама:

– Вы не приходитесь родственником Иззету Военному из Дегирменкоя? Жили они до изгнания в квартале Муртаза-маале, – и, услышав отрицательный ответ, на всякий случай добавила: – Мы сами из Сохтара маале.

Адам Военный еще у порога дома заглушил мотоцикл и вкатил его во двор. Но, заметив свет в окне стариков, успокоился, успел до их отхода ко сну.

Эмма, несмотря на поздний час, также еще не ложилась спать, пару раз грела ужин, посему сдержанно встретила мужа, но вспомнив, какой трудный был у Адама день, смягчила тон:

– Удачно съездил?

Адам усталыми движениями снял куртку:

– Не очень… Осмотрели дворы нескольких владельцев машин «Волга», у всех алиби… Никто из них не совершал смертельный наезд на женщину на ночной дороге… А Воеводкин не спит и думает: на кого бы навесить этот висяк…

Эмма спешно вытерла стол и направилась было на кухню:

– Сейчас подогрею галушки…, – но, услышав в ответ: «Спасибо, устал, не хочется есть на ночь», – расстроенная, вернулась к мужу.

Во всем послушная и безответная, Эмма, кажется, впервые за четверть века совместной супружеской жизни, выразилась с обидой, услышав, как Адам поинтересовался:

– Угостила галушками родителей?  И проверила, не забыли ли они на ночь закрыть ставни на окнах с улицы?

– Ты больше заботишься о них, чем обо мне и детях, – но тут же,  спохватившись, дабы не остался осадок у мужа на сон грядущий, сказала, смягчив тон. – Всякий раз слышу, как они перед сном рассуждают о погоде на завтра… Неужели и нам, когда состаримся, не о чем будет говорить, кроме как гадать о грядущем дне – будет он пасмурным или выглянет солнышко…

– Чтобы не рассуждать на старости о погоде и болячках, буду читать тебе «Тысячу и одну ночь», по одной ночи перед сном – хватит почти на три года…

Обычно после поездок в Красный Рай от усталости и перенапряжения сон долго не одолевал его. Будоражили обрывки чьих-то слов, лица, но чаще из детских дней. Будоражили настойчиво, порой болью и отчаянием, чувством одиночества… И чтобы смягчать эти чувства, пытался вспомнить одну из ярко запомнившихся игр со сверстниками на поляне в своем квартале – Орта маале, переименованную в улицу Заводскую после высылки сверстников с их семьями на чужбину.

Вот и сейчас в памяти всплыла озорная игра – «Темирбай». Собравшись в круг, избирали каждый раз по очереди кого-нибудь водящим и нарекали его этим именем. А Темирбай, выпрямившись в центре круга, напевал бесхитростные слова:

– Пять детей у Темирбая,

Дружно весело играют…

В речке быстро искупались,

Пошалили, еще искупались…

И по взмаху Темирбая все хором подхватывают песенку. Темирбай вслушивается и выбирает себе взамен самого звонкоголосого. А тот в свою очередь, делает знак веточкой ивы или ленточкой, чтобы остальные подхватили его голос:

– Хорошенько отмылись,

И красиво нарядились,

И ни есть, ни пить не стали.

В лес под вечер побежали.

Друг на друга поглядели.

Сделали вот так! – взмах шарфом или пучком мятной травы. И так пока следующий Темирбай, один из пяти детей Темирбая, не подхватил по эстафете эту озорную песенку…

– Друг на друга поглядели.

Сделали вот так! – прошептал в полудреме Адам, – где сейчас эти дети Темирбая… В какую даль погнала их судьба? Левшу Арсена Сол-акъая, тощего, будто насквозь светящегося, Гирей Арыкъа, Яя Посалакъа, за которым с младых лет закрепилось прозвище Карапуз, всех их в одночасье поглотила темнота той майской ночи.

Глава четвертая

В понедельник шестого апреля отдохнувший после воскресной охоты на кабанов полковник Воеводкин снова заговорил об информаторе татар,  пока еще не выявленного среди сотрудников, посетовал на плохую работу управления собственной безопасности и клятвенно пообещал повысить в звании того, кто разоблачит «оборотня в погонах».

Вены на шее полковника вздулись от негодования, и он поспешно расслабил ворот кителя, когда речь зашла о поимке Куку-Партизана. Начальник дорожной службы капитан Федорук обмолвился: в последние две недели татарин не был замечен в машине, направляющейся по привычному маршруту в сторону Херсона.

– Что и требовалось доказать, – без особой связи с докладом Федорука подчеркнул  Воеводкин и почему-то в сердцах отодвинул на столе бумаги: – В ваших рапортах одно вранье! Усилили, проверили, засекли, обнаружили… – И указал пальцем в сторону сидящего в первому ряду кадровика, старшего лейтенанта Каратаева.

Тот без слов понял намек и встал для доклада:

– По вашему заданию мною проверены личные дела всех двух тысяч сотрудников управления на предмет национальной принадлежности,  родства, дружеских связей с татарской диаспорой, – и, сделав паузу, ввернул несколько научных терминов, – так сказать, о генеалогии, генотипе, указывающих на далекое родство с татарами, из среды которых мог появиться сей оборотень… По анкетным данным – не обнаружено. Почти весь состав сотрудников – славянского происхождения – наши русские и украинцы… Есть старшина по фамилии Татарский, но это – игра слов…  Хотя в личном деле сей Татарский указан, как русский, но углубившись в его генеалогию, обнаружил, что это младший юрист управления,  гражданин еврейской национальности…

Воеводкин досадливо поморщился:

– А ты по вере, так сказать, по религии магометанской. Вот, может быть, где камень зарыт…

Каратаев сконфуженно опустил голову, пожимая плечами:

– В анкете сослуживца отсутствует графа вероисповедание.

– А ты без анкеты, формальностей, – тут же получил он отповедь, – творчески, интуитивно…

Кадровик почесал лоб, напрягаясь:

– Сержант Цеденбал два года тому перевелся в Крым из бурятской милиции… Со времени личной беседы заявлял, что активно боролся с шаманами… имеет медаль…

– Разумеется, – широко развел руками Воеводкин, – как узнали, что в Крыму можно запросто получить землю под дачи и дома в самых лучших местах – на берегу моря, в долинах, где есть вода и зелень, глядишь – тут как тут Цеденбалы, судьи Чиж из тьмутаракани, и еще одна законница из-за полярного круга – Эмза… как ее там?  – И, не делая паузы, переменил тему:

– Придется этого Куку выманить из поляны и арестовать – первое! Второе: дабы закрыть доступ в цыганский табор новых татар, въезд им и выезд. Попрошу медицину, чтобы санитарный врач объявил вокруг табора карантин от всякой опасной заразы, которая идет оттуда на Алушту, –заметив, что Адам водит ручкой по бумаге, поинтересовался. – Лейтенант Военный… Вы слышали мое предупреждение, ничего из данных мною указаний, не записывать… Все впитывать головой…

Адам отодвинул от себя лист бумаги ближе к сидевшему рядом старшине Малеванному, дабы тот убедился, что ничего секретного в его записях нет: одни лишь каракули, состоящие из линий и кругов,  обычное занятие на скучных планерках. Все это странным образом отметилось в сознании Малеванного, который встал и заявил:

– Товарищ полковник… Аэросъемка из вертолета засекла на татарской поляне мотоцикл…

Однако Воеводкин не придал этому сообщению  особого значения и твердыми шагами поспешил к выходу, глянув на часы.

Из всего услышанного на утренней планерке, в память Адаму Военному особенно запала аэросъемка с обнаруженным мотоциклом на Красном Раю. И дежуря на посту у здания горисполкома Алушты, обдумывал, как обезопасить себя от наблюдения с воздуха.

А к обеденному перерыву к нему вышел с пачкой папирос в руке Энвер Кучук, любивший еще до похода в столовую, досыта насладиться табачным дымом. Минутой ранее из здания, оглядываясь по сторонам, вышел другой сотрудник – также заядлый курильщик. Но Кучук, проигнорировав сослуживца, шагнул в сторону Военного, стоящего под козырьком подъезда, спрятавшись от уже припекающего солнца. Что влекло к нему обычного служащего, не имеющего общих интересов с сотрудником милиции, часто думал Адам, видя, как Кучук всякий раз проницательно всматривается в дежурного лейтенанта, будто пытаясь разгадать какую-то тайну.

Кучук постучал папиросой о коробку с надписью «Казбек» над изображением всадника в бурке на фоне гор и доверительно сообщил:

– Сейчас такие не производят… Поговаривают, что «Казбек» покуривал сам Сталин из нашего крымского табака со склонов Корбека, Дегирменкоя… Случайно обнаружил в захудалом магазинчике в селении Бача под Балаклавой. И пустил колечко дыма, наблюдая за его полетом: – Запах Крыма… Как говаривал поэт: «Дым отечества нам сладок и безвреден…» Вы не курите? И правильно делаете… Я пытался бросить, но работа нервная… По просьбе руководства собираюсь к нашим землякам, в Красный Рай, чтобы убедить их разойтись по добру и здорову, не доводя ситуацию до крайности…  Поскольку, Адам Афанасьевич, вы часто на этом посту, наверное, помните, когда я говорил с ними откровенно по душам,  когда Куку-Партизан и его люди стояли здесь табором…, – Кучук кивнул в сторону памятника Грибоедову и для пущей убедительности еще и провел рукой в сторону площади. – Возможно, тогда я не был достаточно убедителен… посему не отмечен в числе наших сотрудников грамотой Верховного Совета… Впрочем, Адам Афанасьевич, вы, как и мои сослуживцы, не могли не оценить всей страсти и убежденности моих доводов, потому что я единственный в этом здании человек, говорящий с возвращенцами на родном языке… если не считать двух уборщиц Хадидже-апте Шармен и Эмель-апте Устабаши, кстати, допущенных к работе после тщательной проверки личностей, по моей рекомендации…, – Все еще страдающий от того, что он не был отмечен за работу по успешному проведению референдума, Кучук заметно разнервничался хотел было закурить вторую папиросу, но закашлял и повторил: – Да, я теперь теоретически и научно подготовлен для разговора в Красном Раю… До референдума и после, всех нас собрали у Николая Васильевича Багрова, где я многое узнал о сути новой крымской автономии… Главный юрист Верховного Совета Михаил Пинхасович Генис провел с нами… – как теперь называют это? – мастер–класс. Записанное мною на мастер-классе я вызубрил наизусть. – Заметив, что сотрудник, также вышедший покурить, глянув на часы над дверями подъезда, бросился вовнутрь, Кучук сделал шаг от Адама, но, передумав, остановился: – Все равно меня там не ценят… – с досадой махнул он рукой в сторону окна на втором этаже, – подождут… Так вот доводы Михаила Пинхасовича убедительны. Сам факт поголовной высылки моих земляков – и меня с ними – юридически обосновывает переименование крымскотатарской автономной республики в Крымскую область из-за отсутствия на тот момент самого коренного народа, то есть крымских татар. Таких примеров в истории множество, когда коренной народ из-за войны, депортации, чумы, землетрясения, извержения вулкана, стершего с лица земли горо-государство Помпея… Следом за исчезнувшим народом исчезает и самоназвание края,  страны… В  лекции Михаила Пинхасовича особенно убедителен тезис в  пользу отмены декрета Владимира Ильича Ленина о национально-территориальной автономии наших крымских татар. Это последовавшие за изгнанием народа Указы 1945 и последующих годов о переименовании  крымскотатаркских сел, городов, горных вершин русскоязычными названиями, такими, как «Голова Екатерины»…

Чтобы не казаться безучастным к душеизлияниям Кучука, Адам откликнулся на его последний довод:

 – Юрист имел в виду: нет народа – нет проблемы… Как в таком случае он объяснял Постановление Верховного Совета СССР о признании незаконным высылки крымских татар в чужие края? И не связано ли это признание государства восстановление всех прав возвращенцев, в том числе, права жить на своей родине, право на жилье, работу? – Адам взял короткую паузу, пока Кучук обдумывал ответ, и, чтобы не казаться заинтересованным лицом, пояснил: – Мне, как и вам, приходиться работать с крымскими татарами на полянах самозахвата… Задачи у нас разные, но цели-то одни – общественный порядок и безопасность…

– Знаете, Михаил Пинхасович на сей счет ответил полуаллегорически, видимо, не имея достаточных юридических доводов в пользу прав возвращающихся… Крымские татары, объяснял юрист, возвращаются уже в другой, не их, Крым, не в тот Крым, где они жили… Сейчас они устремились за своими воспоминаниями, кошмарными снами… совсем в другую, параллельную, точнее виртуальную, реальность… Простите, – спохватился Кучук, направляясь к массивным дверям. – Боюсь, как бы не заняли мой столик недалеко от кухни…

Едва за Кучуком с мелодичным скрипом закрылась дверь, взывая его к тяжкой работе, ротный старшина Малеванный всегда в паре дежуривший с Адамом, громко постукивая ботинком по брусчатке подъезда, подошел к Военному и с двусмысленным выражением лица, поинтересовался:

– Товарищ лейтенант, отчего этот татарин в каракулевой шапке, поеденной молью, все время липнет к вам? Вроде интересы у вас разные…

Военный полуобернулся и ответил ему через плечо:

– Он и к тебе, возможно, лип, если бы ты не выглядел угрюмым с чувством превосходства своими погонами… – И, решив смутить собеседника, спросил без обиняков: – Малеванный, ты татарофоб…?

От напряжения на лбу Малеванного образовались глубокие складки:

– Где-то я слышал это словечко… Но не припомню… А что оно означает?

Военный саркастически улыбнувшись, пояснил:

– Это когда у человека смешанные чувства к татарам. Он их ненавидит и боится одновременно…

Малеванный хмыкнул, плотнее натягивая на голову фуражку:

– Не знаю, как другие, а я лично их не боюсь, – и выразительно прижал руку к кобуре на боку. – Ненавижу, как и все другие, – да! – И довольный, что обычно сторонящийся его лейтенант заговорил с ним доверительно, поинтересовался: – А вы, товарищ лейтенант, как к татарве относитесь?

Военный, словно ожидавший такого вопроса, ответил, не задумываясь:

– Как и полагается – по уставу и закону… Нарушил – ответь, поздоровался, прошел мимо мирно, ступай своей дорогой.

Малеванный решил не отставать с острыми вопросами и заметил с многозначительным видом:

– А как же татарва в Красном Раю? Вроде, все до поры до времени мирно, но ведь все равно незаконно заняли землю и обживают на свой лад, по законам Магомета… Разве это не уголовщина?

Адам, чувствуя в словах подчиненного подвох, громко скомандовал:

– Отставить, сержант Малеванный! Не надо устраивать экзамен по юридическим законам! Мы – люди служилые: прикажут снести все в Красном Раю – снесем! Прикажут арестовать Меджлис – арестуем! Марш – на свой пост!

Малеванный, слегка опешив от такого поворота, вымолвил растерянно:

– Слушаюсь! – побрел на правую сторону площадки.

«После того, как Воеводкин помешался на «оборотне в погонах», теперь каждый следит за каждым, мечтая о звездах на погонах», – подумал Военный, отступая ближе к стенам здания, в тенистое место…

Как правило, Адам Военный сдавал дежурство в начале седьмого вечера, когда группами по пять-шесть человек сотрудников, оживленные, сбросившие с плеч бремя работы, покидали здание. Ждали, пока первым покинет место службы Климович Павел Алексеевич. Выглядывая из окон, ждали, пока «Волга» шефа не делала резкого разворота справа от площади к улице Ленина.

«Уехал, уехал…», – со вздохом облегчения передавали друг другу, гурьбой спускаясь по лестницам к выходу, увлекая за собой и Кучука с увесистой папкой. Ежедневно знакомясь с десятками просьб возвращенцев по землеустройству, Кучук не успевал даже пронумеровать их, посему оставшуюся брал домой.

Но сегодня – странно! – ближе к пяти часам, на час раньше Павла Алексеевича, из главного подъезда вышел не кто иной, как Энвер Кучук с папкой под мышкой. Он поднял голову, услышав как от порыва ветра встрепенулся, смешав синие и желтые полосы, флаг, установленный на флагштоке сбоку козырька над подъездом.

– О! – воскликнул Кучук, – утром в спешке я и не заметил… Вместо красного, советского, вызывающего немотивированную агрессию, успокаивающий… блакитный та жовтый. Давно пора было сменить… И от воодушевления, прижав руки с груди в молитвенной позе, повернулся к Адаму Военному: – Гляньте-ка… Вам не кажется: флаг водружен неровно – верхняя синяя полоса чуть оттеняет нижнюю – желтую?

Адам, прислонив ладонь к глазам от кривых вечерних лучей солнца, всмотрелся:

– Это от освещения… игра света и тени…

Сержант Малеванный подался телом вперед, навострив ухо.

– Да, возможно, вы правы, – согласился Кучук и, не делая пауз, спросил Адама, спешно вынимая из бокового кармана паспорт:

– Вы получили украинское гражданство? – И, полистав советский серпастый – молоткастый, показал на одной из последних страниц жирный штамп, подтверждающий новое гражданство, добавив: – Скорее бы заменили этот, советский… С ним связано столько всякого – и – счастливое школьное детство, сменяющееся горечью утраты родины… близких.

– Мы люди служилые, военные, пойдем на торжество строем, – молвил Адам, строго глянув на Малеванного.

– Да, да, нам, управленцам, в первую очередь, какая-никакая, а власть! – И снова изобразив восторг на лице, Кучук добавил: – Нас уже знакомили с образцом паспорта Незалежной, на обложке на синем фоне желтый трезуб. Кто-то из лекторов утверждал, что трезуб – хазарская тамга, а кому-то показалось, что он похож на падающего на дичь сокола… – И, заметив нетерпение на лице собеседника, поспешил объяснить: – Мне позволили уйти на час раньше, потому что ваш начальник – Николай Васильевич Воеводкин ждет… Перед тем, как отправиться на очередные переговоры в Красный Рай, мне нужно знать, какая там обстановка, настроение людей, чтобы говорить с ними убедительно… Вот так! – и быстро спустился по гранитным ступенькам вниз, мелькая коричневыми туфлями.

Глядя ему вслед, Адам подумал: «Все будет также как здесь на площади. Люди не поверят сто и первому обещанию…»

Однако нить его мыслей была прервана неожиданным заявлением сержанта, с неприязнью смотревшего вслед Кучуку:

– Вы интересовались моим отношением к татарве, товарищ лейтенант, – мысль Малеванного все еще вертелась вокруг этого вопроса: – Мое отношение – во! – выдвинул он руку вперед со сжатым кулаком, – и вот! – хлопнул он ладонью по кобуре. – И идет мое понимание их натуры с тех пор, как я работал в охране Кременчугской тюрьмы… Затолкали туда четверых татар – предателей, немецких блюдолизов… Вернулись наши в Крым, а они скрывались в лесах и горах. Продолжали грабить наших селян и насильничать… Наши выследили их лет этак через тридцать. Обросшие, грязные – чудища… Суд скорый – вышка! Так вот я лично, вот этими руками, двоим пустил пули в затылок. А еще двоих, помнится, уложил Петруха… А таких татар много, и по сей день, говорят, рыщут по лесам, да болотам… Как собака Баскервилей, помните? Ха-ха!

Адам, выслушав собеседника с непроницательным видом, лишь подумал: «Айван. Животное. Все провоцирует меня… – и тряхнул головой, чтобы отогнать эти мысли. Повернувшись, увидел, как Кучук, мелькая коричневыми ботинками, которыми он так любовался, выходя из здания, уже стоял возле автобусной остановки.

«Что ж, добро пожаловать в Красный Рай», – по странной связи Адам вспомнил о торге во дворе хозяйственного магазина, когда покупатель, стыдя спекулянта, толкал его в сторону священной Каабы, как клятвоотступника…

Адам Военный, стоявший в тот промозглый осенний день в милицейском оцепенении вокруг «площади протеста» у памятника Грибоедову в центре, в словах и деталях запомнил первое явление Энвера Кучука народу в качестве алуштинского чиновника, призванного договариваться с возвращенцами.

Адам знал: есть приказ самого Багрова – до референдума обходиться с сидельцами площадей и «полян протеста» по всему Крыму без насилия и погромов, вести с ними беседы задушевные, склоняя их к законопослушанию… И хотя со всех мест полуострова доносили главе Крыма: возвращенцы почти поголовно не признают референдум, в котором не усматривают ни буквы, ни духа, отмененного после мая 1944 года прежней автономии, Николай Васильевич лично заверил и Москву, и Киев, что все пойдет по привычным советским меркам – 99,99 процентов «за», за вычетом волеизъявления крымских татар, приходящих на избирательные участки голосовать «против» или вовсе испортить бюллетень, поставив на них жирный крест…

Явление Кучука народу случилось аккурат сразу после того, как пикетчики, постелив намазлыкъ, выправляя ряды, совершили уйле намазы, что, по мнению Кучука, смягчило их нрав, успокоило, снимая агрессию.

Кучук, выйдя из здания на пару со своим начальником Климовичем Павлом Александровичем, почти вплотную, став спиной к милицейскому ряду, произнес дружелюбно в микрофон:

– Селям алейкум… Саба шерифинъиз хайырлы олсун… Друзья, с искренними словами сочувствия к вам обращается ваш земляк, так же пострадавший от гонений в сорок четвертом, проклятом, году для невинных стариков, детей, женщин…

С натянутыми, как струны, нервами возвращенцы с первых его слов, почувствовали фальшь во всем – в интонации голоса, в манере держаться, да еще выставляя на показ костюм румынского покроя, никак не гармонирующий с цветом его зеленого галстука, этим разительно выделяясь от тех, кого называл земляками, одетыми в чем попало.Заранее предугадывая, что скажет оратор, к чему будет призывать, острослов палаточного городка, работавший клоуном в узбекистанскои кочевом цирке Гугу Шарман выступил вперед. Надев на кончик носа желтый резиновый колпачок, какими обычно на сцене смешат детей, и, сложив ладони ко рту, выдохнул:

 – Сёзиюнъизни больдим, эйилигинъиз юрьсюн… Догадываюсь, вы попросите нас разойтись по добру по здорову, но не скажете куда, нам, бездомным… Сами же вы вернетесь к жене и детям в просторную квартиру с ванной, газом и прочими удобствами… По сведениям нашей разведки, на улицу Парковую, в прекрасном районе, куда доносится дуновение моря… Вы могли бы объяснить соотечественникам:  за какие заслуги вы получили ее вне очереди? И даром?

Климович, все это время стоящий с напряженным видом, заметив конфуз на лице сослуживца, резко повел плечами:

 – Не стоит отвечать на этот клоунский вопрос… Незаконно пробравшийся к нам, в Крым, смеет говорить прокурорским тоном…

Но хитроумный от природы Кучук не желал казаться таким резким, как городской голова, пошел на словесную уловку, дабы обескуражить собеседника:

– Мен сизни бир ерде корьген дайыным! – хитро прищурившись, всматривался он в острослова. – Не в колхозном ли амбаре под Маргиланом? А может, в совхозе в Кызыл-тепе, где от голода умерла моя младшая сестра, восьми лет – Хафизе, а малярия унесла брата Арслана? Я же, обессиленный от недоедания, не мог не то, что рукой двинуть… предали их земле сердобольные узбеки… Алла душманыма биле косътермесин… А мать мы потеряли в казахской степи, куда она на минуту вышла за водой, когда поезд остановился на полустанке… Я ваш, я искренне ваш, скреплен с вами и со своим народом кровью. Поверьте, земляки, я пошел на государственную службу не ради квартиры и этого костюма, – дернул он себя за лацкан пиджака, а ради вас и ваших детей… – И тревожно глянул на Климовича, шепнувшего: «Ближе к делу… «

Сложив губы трубочкой, из-за чего на лице Кучука появилось что-то детское, незрелое, оратор продолжил в микрофон: – Я ваш человек во власти, а без власти, как известно, не решается ни один вопрос… Список, который мы получили от уважаемого Усеина Куку, где нуждающихся в земле четыреста человек, изучается… Я с вами ждал возвращения на родину почти пятьдесят лет, подождите еще полгода… Успешно проведем референдум по новой Конституции, где учтены и ваши права, и дело сдвинется с места… Кстати, на встрече делегации в горисполкоме мы просили ваш Меджлис представить список тех из вас, кто проголосует за референдум, обещали законопослушным в первую очередь выделить землю под жилье. Но, увы! Списка и по сей день нет… Опрометчиво не думать о своей судьбе и судьбе детей… Неумно… В ответ на хриплый звук мегафона, откликнулись несколько голосов на площади:

– Это не наш референдум! Требуем восстановления ленинской конституции, даровавшей нам, коренным жителям, автономную республику! Землю мы все равно получим! Она – исконно наша! Земля предков! Будем стоять на своем год-два, а добьемся, чтобы признали нас детьми этого края! Вы нас здесь не ждали! Но мы вернулись, чужбина нас не сломала, а закалила…

Кучук подался было телом вперед, чтобы ответить, но, не зная, как  убедительнее выразить свои доводы, напряженно глянул на Климовича, ожидая его поддержки. Но городской голова стоял с таким видом: мол, о чем говорить с этими бездомными цыганами, раскинувшими свой табор на площади, – они понимают лишь силу, а не убеждения.

Чтобы показать себя перед начальством хорошим спорщиком, дабы подчеркнуть, что не зря ест хлеб в своей канцелярии, Кучук пожав плечами, плотнее прижал мегафон к посиневшим от волнения губам: – Хотите ждать еще год-два? Ха! Ха! Как бы не пять-десять лет. Таких, как вы, скороходов–возвращенцев, прибывших без всякого приглашения, сегодня собралось восемьдесят, а может быть, и все сто тысяч… Точную цифру знает Павел Алексеевич, – повернулся оратор к шефу, приглашая его вмешаться в разговор. Но Климович в ответ лишь угрюмо кивнул, вытаскивая из полосатых брюк карманные часы на цепочке. Кучук машинально тоже попытался узнать время, приблизив к глазам руку с часами с помутневшим циферблатом. Это почему-то заставило его занервничать, и он крикнул в микрофон: – Где ваш Меджлис, то есть Усеин Куку, самозванно взявший себе кличку Партизан… – и повернулся к Климовичу, ожидая реакции на свое остроумие…

Ни Павел Алексеевич, ни тем более площадь не ответила, продолжая усталое, гробовое молчание.

Адам Военный, стоящий чуть ли не дыша во вспотевший затылок Кучука, подумал непроизвольно:

«Ведь Партизан в Чонгаре, у родителей… Опять поехал на своей «Волге», чтобы помочь им забор поправить, заилевший колодец прочистить, жену с детьми повидать».

Кучук видя, что Климович нетерпеливо топчется с ноги на ногу, решил, что пора выложить последний аргумент:

– Мы вашей меджлисовской делегации предлагали: либо вы все возвращаетесь назад в Узбекистан и ждете официального вызова, когда на деньги, которые нам обещала Москва и Киев, мы построим многоквартирные дома…

– Это план для дурачков, – раздался визгливый голос Гугу Шамрата, поправляющего прищепку на носу, – Для таких, которые громче всех хохочут, до коликов в животе в цирке. – Хотите оставить нас в ссылке навечно… Вы, Кучук, должно быть один из тех, кто призывал обустраиваться в Мубареке и забыть дорогу домой… А ваш второй вариант – селиться в степи, куда даже наши деды не тянули воду, зная, что она уйдет в песок, – Гугу отчего-то разволновался и в сердцах даже оторвал с носа желтую заклепку, – или горы, над которыми даже коршуны брезгуют пролетать. Спасибо, мы не скалолазы… В кино из нас никто не снимался в роли подстраховщиков-джигитов.

– А как же джигиты на Кавказе? – потирая от усталости глаза, негромко, словно размышляя, произнес Кучук – Лепят свои сакли на склонах гор над пропастью?  Неужели, юртдашлар, жизнь на чужбине не научила вас быть реалистами? Меня же научила… – И спешно вынимая из бокового кармана пиджака сложенный вдвое лист, передал Климовичу. – На последние ваши требования даст убедительный ответ Павел Алексеевич.

Пока глава Алушты разворачивал лист, поднося к близоруким глазам, Кучук услужливо держал возле его лица микрофон.

Несмотря на свой тщедушный вид и не богатырский рост, Климович неожиданно начал густым басом и без всяких вступительных слов:

– Все, что требует ваш так называемый Меджлис, противоречит законам и безопасности крымчан. Читаю, чтобы напомнить вам эту писанину: – Милиции не препятствовать свободному передвижению по дорогам Крыма возвращенцам, не имеющим прописку и права на покупку жилья… Мой ответ: не в нашей компетенции…

Второе, пишут ваши главари: законодательно установить ответственность лиц, под разными надуманными предлогами, препятствующих покупке возвращенцами домов и прописку в этих домах. – Климович на секунду оторвал взгляд от текста, глянув поверх голов слушателей – Это что? Законы менять? Не в нашей компетенции… Далее: признать незаконным негласное постановление Совета Министров СССР за номером 1476 от 24 декабря 1987 года, – Павел Алексеевич снова бросил взгляд на притихшую площадь. – Ваши главари хотя бы понимают что хотят? А вы идете у них на поводу, как стадо… – хотел было сказать овец, но смягчив, произнес:– гусей. – Когда это было, чтобы горисполком, пусть даже уважаемый, как наш алуштинский, попытался бы признать незаконным то, что пришло из Москвы, из самого Кремля. Да за одну такую мысль товарищ Сталин… Далее идет требование прекратить проводимую местными властями пропаганду среди местного населения против возвращенцев – крымских татар. Разъясняю, извращенцам-возвращенцам, то есть тем, кто извращает национальную политику. Если на вас, татар, косятся, остерегаются, посмотрите на себя: чем вы пугаете это местное население. Сегодня захватили площадь, поляну, а завтра их дома и усадьбы? И последнее требование. Оно уж совсем обращено не по адресу… Значит так: довести вышеизложенные требования демонстрантов до сведения общественности через органы массовой информации… Это как понять, господа–товарищи? Пресса у нас свободна, цензура отменена… Опять требование не по адресу, не может горисполком, даже такой образцовый, алуштинский, приказывать газетам, что доносить до читателей, а чего утаивать… если это государственная тайна. Вот таков ответ на вашу петицию, – Климович резко отстранил от себя, микрофон, будто исходящий от него протяжный свист после каждой фразы раздражал его.

Не попрощавшись, оба оратора повернулись к слушателям спинами и сквозь милицейский ряд направились к ступенькам, ведущим к входу в здание, откуда вышли час тому назад.

После недолгого гробового молчания на площади стоящий в передних рядах, опершийся на костыль старик в потертом военном кителе с прикрепленным на нем орденом Боевого Красного знамени – Мамут Устабаши спросил весельчака Гугу:

– Ты что-нибудь понял?

Гугу, на подвижном лице которого веселость сменилась презрительной усмешкой, махнул рукой:

– Понял: ничего хорошего нам не светит… – И озорная улыбка снова вернулась к нему:

– Придется запасаться когтями для лазанья по скалам, над пропастью.

Похоже, из всего лагеря только эти двое обсуждали явление господ чиновников на площадь – остальные сидельцы были заняты своими обычными делами, прохаживаясь мимо палаток…

корни

Глава пятая

Подъезжая со своим взводом к месту сегодняшнего дежурства, лейтенант Военный еще издали заметил нововведение на шоссе, огибающее поляну. Сбоку каждого из четырех дорожных постов вытянулись щиты с надписями «Карантин. Ветеринарная служба Алушты запрещает проезд и выезд из Красного Рая  в связи с распространением эпидемии сибирской язвы».

«Хотят взять Красный Рай измором, – мелькнула тревожная мысль, но не успел Адам подумать о последствиях блокады для краснорайцев, как сержант Малеванный в автобусе громко хмыкнул: – Хоть и хвалят сибиряков за стойкость к диким морозам, но никто не отмечает в них бестолковость… Переселяясь в теплый Крым, везут все хозяйство – свиней, птицу – отсюда и язва, и куриный грипп, и другая зараза… Мои переселялись из-под Рязани почти нагишом сразу после изгнания татар. Дед, помнится, прихватил с собой лишь самогонный аппарат и в Буденовке научил всех селян гнать сивуху из картошки…

Машину тряхнуло на ухабе, и Малеванный неожиданно резко вскочил, всматриваясь в окно. И снова подал голос:

– А ваши, товарищ лейтенант, тоже переселились налегке, без скотины?

– Мы – екатерининские, еще с тех времен, не переселенцы, а люди служилые, – нехотя откликнулся Адам и, чувствуя духоту, расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

Автобус еще раз тряхнуло, перед тем как он остановился возле первого блок-поста с приподнятым шлагбаумом.

Адам скомандовал: построиться цепью по три человека возле каждого поста, отослав на дальний, четвертый, излишне словоохотливого Малеванного и объяснив каждому взводному задачу: помогать дорожной службе поддерживать правила карантина – запрет въезда и выезда из Красного Рая. Малеванный еще в автобусе, неоднократно обращаясь с вопросами к Военному и желая тем самым показать свою близость к начальнику взвода, нехотя направился по краю шоссе к месту дежурства, Почувствовав себя раскованнее без сослуживца, который своим присутствием тяготил его, Адам поднес к глазам бинокль. Еще не привыкнув зрением к деталям картины, Адам услышал доносившийся из Красного Рая шум и звон рабочего ритма – скрежет бензопил, стук молота, вбивающего сваи на месте будущей времянки. Повеяло запахом дыма, пришедшим с порывом ветра, то ли из кухни расторопной поварихи Шефкъиэ, то ли из печки-буржуйки, вокруг которой расселись в ожидании бесхитростного завтрака ночные дежурные, сдавшие свой пост охраны вокруг поляны.

Выросшие за ночь шиты с предупреждением о карантине не особенно смутили заступивших на утреннее дежурство по графику.

В бинокль Адам видел, как дежурные перебрасываются шутками с милиционерами, которых разделяло шумное шоссе. Милиционеры выпрашивали у краснорайских сигареты, предлагая взамен воду из походных фляг, прослышанные о том, что на поляне вода выдается экономно, по граммам. Те же, кто собирается по пять раз на день в намазхане на молитву, совершают загадочное для русского слуха – «абдест».

Как это нередко происходит между заключенными и их охранниками, обмен выходил и за пределы таких мелочей, как глоток воды за затяжку дыма сигареты. Адам Военный присутствовал при разборе дела двух рядовых из взвода лейтенанта Гребенюка: те даже умудрились ночью под покровом темноты заливать в канистры краснорайцев бензин из служебных мотоциклов – горючую жидкость, также запрещенную к продаже крымским татарам, и брать за эту услугу втридорога. Торговавшие бензином недавние выпускники милицейской школы еще не знали о «синдроме Мусы Мамута», когда отчаявшиеся протестующие пытаются поджечь себя в обнимку с избивающими их омоновцами, что часто случалось со времен первых возвращенцев в Крым.

Молодым необстрелянным милиционерам попытались не только растолковать об этом синдроме, но и лишить их свободы.

Зная об этих коммерческих сделках между обитателями «полян протеста» и теми, кто держал их в кольце блокады, Адам думал о том, чем чреват для краснорайцев ложно объявленный карантин вокруг их поляны. А тем временем из окраинной улицы Алушты выехала на шоссе, скрипя плохо смазанными колесами телега, ведомая лошадью.

В бинокль лейтенант разглядел фигуру возчика, в расслабленной позе сидевшего, заслонив цистерну, подогнанную по размеру телеги, из крана которой время от времени капала, блеснув на солнце, вода.

Возчик Энвер, получивший от поварихи Шефика за нерасторопность прозвище Пастабаш, и сейчас на шумном шоссе вполне соответствовал ему. Выехав задолго до полуночи, пока постовые на дорогах спят Энвер, естествеено, не мог знать, что в течение ночи вдоль Красного Рая появились щиты, предупреждающие о карантине. Возчик, чтобы скрыть досаду и волнение, запел себе под нос, желая успокоить заодно и лошадь, всю долгую дорогу к источнику фыркавшую и недовольно мотавшую гривой:

– Айды, балам, айды, шынанай-най, шынанай-най…

Адам, одно время служивший в конной милиции, прекрасно понимал настроение лошади, которая  из резвого Акътабана, проскакавшего мимо Военного по поляне с высоко поднятым над головой хозяина флагом, оказалась в роли вола и, что обиднее всего, покорного вьючного осла по известной среди конных джигитов поговорке: «Ат чалышыр – эщек ашар» Телега с водой прогромыхала мимо пригорка, где стоял Адам, время от времени наблюдавший в бинокль за происходящем на шоссе. Энвер мельком глянул на Военного и ни одним движением мускулу на лице не показал, что узнал Идьлек Мада.

У первого поста, откуда обычно и машины, и телеги, сворачивали к Красному Раю, перед мордой лошади уже размахивал дубинкой сержант Твердохлебов, к которому на помощь прибежали рядовые Спицин и Богма.

– Стой! Куда сворачиваешь, татарин! Карантин!

Энвер Пастабаш с невозмутимым видом лениво опустил ноги, спрыгивая с телеги и направляясь к посту, мимоходом протянул к морде лошади сумку с клевером…

– Что везешь?

Хотя при досмотре вовсе не требовалось присутствия Малеванного, но и тот оказался возле телеги, верный своей служебной формуле: «досадить татарину там, где можно и где не можно…»

Старшина резким движением повернул кран. И перекрикивая шум вырвавшейся из цистерны воды, приказал рядовому Богме:

– Принюхайся… Бензин? Керосин?

Богма напряженно втянул в себя воздух, затем подставил ладони под кран.

– Вода, товарищ старшина… – и провел ладонями по лицу: – Холодная родниковая…

 – Убедились? – произнес Энвер, поворачивая назад кран. – Для нас она во сто крат дороже бензина.

Наблюдавшие с границы шоссе дежурные Красного Рая переглянулись озабоченно. Старший из них, Сары Якъуп, блеснув возмущенно глазами, побежал вглубь поляны, прямиком между палатками к землянке Куку Партизана. На ходу, задыхаясь от бега, кричал:

 – Джемаат, Энвера и Акътабана не пускают в Красный Рай!

Краснорайцы работали на площадке каменистой почвы, все глубже вспарывая землю для колодца – десять метров глубины, двенадцать, пятнадцать. Но пока само имя Энвера, уехавшего с Акътабаном, стало синонимом вкусной родниковой воды, каждый глоток которой был и вправду  на вес золота.

Шефика вместе со своей помощницей по кухне – моложавой женщиной Дженнет, сидевшей возле немытого после утренней трапезы котла, первые услышали рокот мотора, и еле успели отбежать под навес, уступая дорогу чудищу, собранному из деталей разных механизмов и прозванному танкотрактом. Он проехал мимо, тяжело увязая гусеницами во влажной еще земле после ночного дождя. Поварихе удалось лишь разглядеть на водительском сидении Османа Мамута и рядом на соседнем месте Куку Партизана, эмоционально размахивающего руками.

Растерявшись, Шефика вдруг высказала вслух то, о чем размышляла сидя у немытой посуды:

– Савутларны ашагъан сонъ ювмасанъ, шейтанлар ялар, – и, крепко натянув платок на голове, побежала следом за теми, кто не отставал от танкотрактора, радуясь его мощному реву.

К процессии присоединился и собравший краснорайцев на площадке для утренней разминки тренер Леммар Арбатлы – бодрый, подвижный старец, окончивший войну в звании гвардии майора кавалерии, не забывающий прикреплять во время тренировок к спортивной куртке, длинную, в два ряда орденскую планку. Позабыв дать команду «отбой», он присоединился к бегущим в сторону шоссе, отделяющего границы Красного Рая от пригородных высоток Алушты. Леммар Арбатлы, бегущий нога в ногу с молодыми краснорайцами, на всякий случай прихватившими с собой лопаты, почувствовав стеснение в груди, стал заметно отставать. Те же, кто занимался на спортивной площадке, деликатно поддерживали его под руки.

Вся эта толпа, заряженная энергией транкотракта, казалось, дышала единым дыханием, в унисон с огнедышащим его двигателем.

Постовых, в сторону которых тяжелыми гусеницами двигалась махина, настораживал не свистящий шум, перемежающийся со скрежетом, а сам вид машины. Заметив растерянность сослуживцев, Адам Военный улыбнулся про себя и дал машине первое пришедшее на ум название: «Бизонозавр».

Машина резко затормозила у обочины шоссе, от инерции повернувшись носом вправо, и не успел Осман Мамут заглушить мотор, как Куку Партизан был уже на земле, широкими шагами направляясь к старшине Малеванному, кричащему что-то по рации. Серая чанта на плече Куку вздувалась на ветру в такт энергичным взмахам его руки.

Цепкими глазами оценил обстановку, и взгляд его, утяжелившись, остановился на телеге с  цистерной. Возле нее, как бы соревнуясь в сноровке, толкались Энвер Пастабаш и низкорослый милиционер в кителе, как будто с чужого плеча, которому было приказано слить из канистры всю воду. Почти  одновременно обе руки тянулись к крану – милицейская открывала кран, откуда с шумом растекалась по асфальту вода, следом же быстрым движением Энвер перекрывал ее.

– Товарищ старшина, – обратился было к Малеванному Куку Партизан, но в ответ Малеванный, продолжая, переговариваться по рации, перебил его:

– Нельзя – карантин! Въезд и выезд из вашего табора запрещен и баста!

– Где логика? – пожал плечами собеседник. – Мы ведь не вывозим из поляны воду с сибирской язвой, а хотим, чтобы вы пропустили в Красный Рай чистую, родниковую… Поймите, наши дети страдают без воды, – и, сделав резкий шаг в сторону Малеванного, протянул ему сумку. – Берите, хорошие сигареты, насладитесь во время перекура.

Малеванный протянул было руки в его сторону, но резко, как будто, обжегся, отступил на шаг, глянув в сторону лейтенанта Военного. И полуистеричным голосом, воскликнул:

– Хочешь мне взятку всучить? Да, ты знаешь, дача взятки должностному лицу…

Услышав, как на дорожный асфальт, хлюпая, вылилась очередная порция воды из цистерны, Шефика, озабоченная тем, как бы черти не вылизали ее немытый котел, всплеснув руками, выкрикнула:

– Афан-туфан! – и бросилась в сторону телеги, расталкивая постовых: – Алла… афан-туфан…

Воодушевленные ее неожиданным порывом краснорайцы с лопатами и палками устремились к шоссе.

Адам Военный, видя, что рядовой дорожный конфликт обострился, направился к месту скопления краснорайцев и его взвода вокруг телеги. А тем временем Леммар Арбатлы, еще не позабывший сноровку кавалериста-буденовца, ловкими движениями освободил Акътабана от ярма телеги. Затем вскочил на него, и конь, изнуренный ожиданием свободы, несколько раз споткнулся, затем выпрямил шаг и помчался, под одобряющие крики в сторону Красного Рая.

Все произошло так быстро, что постовые лишь растерянно поглядели друг на друга. Воспользовавшись их замешательством, телега с цистерной, подталкиваемая спереди и сзади, уже переехала границу Красного Рая под возгласы Шефика, которой все же удалось, воспользовавшись суматохой,  первой испробовать воду на вкус.

– Живая вода из Безбаглама! Алла… Алла…

Бегая взад-вперед, Малеванный кричал кому-то по рации:

– Срочно пришлите подкрепление! Татары взбунтовались! Куда? Вы меня слышите? В чертовый рай… Карантин…

Милицейская машина, стоящая возле поста, резко рванула с места, направляясь к толпе краснорайцев, подталкивающих сзади телегу, сбила с ног мужчину. Круто развернувшись, опять двинулась на таран, сбив  подростка, и остановилась, словно высматривая очередную жертву.

Осман Мамут, стоя рядом с Куку Партизаном, неожиданно вскочил в кабину. В следующую секунду железная махина с оглушительным ревом двинулась наперерез милицейской машине – от удара танкотракта она остановилась и заглохла.

Распахнув дверцу, краснорайцы с победными криками выволокли из кабины перепуганного милиционера и поволокли его к поляне, продолжая  подбадривать себя:

– Под суд его! Наезжал на безоружных людей… Айван…

Видя, что противостояние резко обострилась за какие–то несколько минут, Адам Военный выхватил микрофон у взывающего подкрепление Малеванного.

– Кто у вас за карантинным кордоном за главного? – крикнул он в микрофон, стараясь перекричать шум танкотракта, задним кодом уходящего в глубь поляны. Плененного милиционера следом волочили, пятками вверх по земле, к ближайшей палатке.

– Можете говорить со мной, товарищ лейтенант, – шагнул к шоссе Куку Партизан, остановившись у щита с надписью «Карантин».

– Назовите себя! – строгим тоном потребовал Адам Военный.

– Усеин Куку – член местного алуштинского меджлиса, – Партизан снял с головы соломенную шляпу и помахал ею возле лица:– Слушаю вас…

Военный нервным движением забрал из рук Малеванного рацию, в которую он все еще кричал: «Подкрепление, подкрепление…», и через паузу сказал:

– Требую немедленно освободить рядового Богму и прекратить самоуправство! Мы разрешим в виде исключения пропустить телегу с водой на поляну… В виде исключения, повторяю… А в дальнейшем ваши люди обязаны соблюдать правила карантина…

Куку Партизан весело, как будто сбросил с плеч тяжесть, ответил:

– Телега уже передними колесами на нашей территории… А ваш Богма там уже двумя ногами и двумя руками… Неравный торг…

– Я сказал все..! – Военный повернулся вполоборота, собираясь уходить. – Не обостряйте ситуацию… Вы хотите штурма и погрома на поляне?! Из-за одного нашего сослуживца могут пострадать десятки ваших людей… Это вы понимаете?

– Ваша взяла! – глухо откликнулся Куку – Партизан и сделал знак тем, кто окружил Богму.

Когда вели его обратно к шоссе, лишь Шефика нарушила угрюмое молчание, бросив в лицо милиционеру:

– Белинъ дерт букулъсин…

Малеванный с такой лихостью подскочил к Адаму, что фуражку чуть не сдул ветер с его головы:

– Самое время было скрутить этого Куку, товарищ лейтенант! И в отделение…

– Не было подкрепления, – ответил бесстрастно Военный и скомандовал растерянным сослуживцам: – Взвод, построиться!

Глава шестая

То майское утро выдалось пасмурным и дождливым. Модест Иванович, заведовавший экологической службой Алушты, чувствуя ломоту в ногах, взобрался на старенький потертый диван и укрылся пледом, желая посвятить день чтению книг. Но начал он с местного листка с претенциозным названием «Твоя Газета». Потягивая из стакана жидкий чай в прикуску с печеньем, время от времени бросал печальный взгляд на фотографию покойной жены – Эсмы-ханум на столе. С ней он познакомился в селении Ак-Шейх, куда ездил после получения известия о вырубке черными лесорубами крымской сосны, занесенной в Красную книгу. С Эсмой-ханум, заботливой, помешанной на чистоте в доме, Модест Иванович прожил двадцать счастливых лет, пока супруга не погибла при необычных обстоятельствах – от удара молнии, грохотом и сверканием которой ей нравилось любоваться, распахнув настежь окно.

Модест Иванович, посчитав, что это не иначе, как знак свыше, правда, с не отгаданным смыслом, до преклонных лет прожил бобылем в окружении старого с оторванной дверцей шкафа, письменного стола, под прихрамывающую ножку которого для равновесия подкладывал два тома из сочинений Карла Маркса. Словом, скромным существованием, вполне соответствуя родовой фамилии Безденежный. Свахам же непременно отвечал: «Если бы я принял ислам, как того желала Эсма-ханум, женился бы во второй, третий, а может, и в четвертый раз».

Взгляд его в газете скользнул, затем остановился на статье, привлекшей его внимание фамилией автора – Софьи Абрамовны Рошаль, знакомой Модеста Ивановича.

Речь в статье под жирным названием «Внимание, карантин!» шла о Красном Рае, вернее, о безобразиях, которые там творятся в смысле антисанитарии, угрозы распространения эпидемий – сибирской язвы, дизентерии и даже такого смертельно опасного не только для населения ближних к Красному Раю, сел, но и города Алушты, как энцефалит.

– Ух ты! Ой ли? Неужели? Ты подумай! – скептически восклицал Безденежный, между строками отхлебывая остывший чай.

Автор призывал как можно скорее, до наступления летней жары, изгнать из Красного Рая крымских татар и поместить их на инкубационный период в лечебницы, дабы выявить среди них разносчиков опасных бактерий.

Особенно впечатлил Модеста Ивановича пассаж о лесном массиве, прилегающем к Красному Раю. Картина гниющих свалок из разъеденных короедами поваленных сосен, заваленных ветками и древесными отходами тропинок – ежедневно по этим «энцефалитовым ловушкам» проходят к соседним селам десятки, если не сотни женщин поляны, чтобы подработать, нанявшись в услужение тамошних местных – коровник выгрести, убрать сорняки в огородах.

Человек импульсивный, с богатой фантазией Модест Иванович воспринимал даже обычную газетную статью, где много пафоса и неточностей, заказных дежурных фраз, как напрямую затрагивающую его профессиональный интерес.

Кроме обычных, связанных с возвращением крымских татар, «газетных уток», обвиняющих их во всех смертных грехах – в воровстве, кумовстве, разбойных захватах по всему Крыму, не принадлежавших им земель, Модест Иванович усмотрел в статье коллеги Рошаль намек на то, чтобы изъять крымскую сосну из Красной книги и пустить леса под древесину.

 – Тьфу! Тьфу-ты! Намек понят! – Модест Иванович хотел было отшвырнуть газету, но взгляд его остановился на другой странице, под рубрикой «Внимание, криминал!»

– Так! Так! Эту рубрику для стариков и старух я люблю читать, – усмехнулся про себя Модест Иванович и тщательно протер очки. – Алуштинской милиции с помощью добровольных помощников удалось раскрыть одно из резонансных преступлении прошлого года, а именно наезд со смертельным исходом на зимней дороге. Убийцей оказался не кто иной, как Усеин Куку, который верховодил незаконно захваченной поляной в Красном Раю и называющий себя защитником татар-возвращенцев. Член самозваной псевдоорганизации – Меджлис, ставящий себе целью опорочить законную, избранную трудящимися Крыма власть. Чего стоит этот «защитник прав», его моральный облик?! Когда Усеин Куку, совершив наезд на несчастную женщину – свою же землячку – Себрие Пашаеву, даже не остановил машину, не помог раненой, а оставил ее умирать на ночной дороге в лютый мороз… Материалы дела переданы следствию, и мы уверены, что убийца понесет суровое наказание, вплоть до высшей меры – расстрела…!» И надпись: «От редакции».

Едва Модест Иванович дочитал написанное «для стариков и старух», как у него сжалось сердце, и тревога пронеслась дальше, прочертив сознание вопросом:

– Постой, постой, старый греховодник Модест, – так иронически называл себя однолюб, – не та ли эта женщина..? – И стал вспоминать, как возвращался на велосипеде из местечка Ай-Тодор, где допоздна засиделся у приятеля-пасечника, а едва выехал на дорогу, налетела неожиданно метель. В снежной пелене чуть не наехал на лежащую у обочины женщину… Спешившись, наклонился над ней, лежавшей ничком в алых пятнах крови на снегу… Приближающийся грузовик яркими фарами осветил удаляющуюся с места наезда машину «Волга», выхватив ее задние номера…

Заявленная импульсивность обычно смешивала в сознании Модеста Ивановича одну мысль с другой, что в итоге вела его к верному решению.  Вот и сейчас мысль про крымскую сосну, за сохранение и преумножение которой он боролся всю жизнь, связав информацию об аресте Усеина Куку, так взбудоражила его, что заставила ходить взад-вперед по комнате в экзальтации. В таких случаях, помнится, мудрая Эсма-ханум, прекрасно изучившая характер мужа, говаривала:

– Пире геачувланы пергъаныныякъ макъ…

И вот уже сопровождаемый назойливым скрипом старенького велосипеда Модест Иванович узкими переулками Алушты, доехал до знакомой улицы Владимира Хромых. Но прежде чем войти в серый двухэтажный дом – общежитие мукомольного цеха, с недавних пор намертво переставшего крутить мельничными жерновами и теперь заселенного разношерстной публикой.

В одной из комнат на первом этаже обосновался с женой и сыном знакомый адвокат Юсуф Дагджи, год назад вернувшийся из Узбекистана на родину.

В коридоре, пахнущем сыростью и мышами, Модест Иванович постоял у перекосившейся двери в раздумьх. Он знал, что адвокат очень занятый человек – днем таскается по судам, а вечерами пишет книгу об уголовных преследованиях активистов движения за возвращение в Крым…

Но все же мучимый тревогой за крымскую сосну решил позвонить в дверь.

На пороге показалась Наргизахон – жена Юсуфа. С неотразимой, приветливой улыбкой, широко открыла двери:

– Модест Иванович, рада вас видеть… Раздевайтесь… Кофе? Чаю?

– Нет! Нет! Как-нибудь в другой раз, – засмущался гость, поняв, что хозяина нет дома.

– Что-нибудь случилось? – деловито спросила Наргизахон, – Может, я могу чем-то помочь?

– Да все тоже, – растерянно подал плечами Модест Иванович, – хотел получить от Юсуфа кое-какую юридическую консультацию…

– Может, я могу помочь? – повторила все также деловито. – Помогая мужу писать книгу, я изучила уйму судебных протоколов, которые он привез с собой… Вчера почти всю ночь мы обсуждали арест Усеина Партизана из Красного Рая…

– Читал в газете мерзкую на него клевету, – глухо откликнулся гость. – Как можно без суда и следствия призывать к высшей мере? Совсем оборзели журналисты, получив свободу, но не зная, о чем и как писать…

– То же самое утверждает и Юсуф, – молвила Наргизахон, провожая гостя в коридор. – Уехал спозаранку в Красный Рай…

 

– Тогда я следом за ним! – Модест Иванович споткнулся о порог, не замечая, как пушистая белая кошка выскочила вслед за хозяйкой в коридор.

Всякий раз встречаясь с Наргизахон, Модест Иванович вспоминал свою жену Эсма-ханум, хотя они ни внешне, ни ростом, ни манерами не были похожи.

Наргизахон – коренная узбечка, даже в повседневном быту носила одежду, скроенную мастерицами из родного Чуста, расшитую искусным орнаментом чустскую тюбетейку, платье из хон-атласа и под стать платью яркие до самых щиколоток шаровары, заставляя любоваться собой не только Модеста Ивановича. Всегда жизнерадостная, неунывающая, она лишь раз пожаловалась экологу, что не может найти работу по профессии здесь, в Алуште. Ученая – селекционер по хлопчатнику у себя на родине, она оказалась не востребованной в Крыму…

Велосипед Модеста Ивановича часто застревал колесами во влажной почве просеки. Но даже отсюда, из лесополосы, чувствовалось: в воздухе над Красным Раем висит напряжение, как догадывался ездок, из-за ареста Куку Партизана. Еще два прожектора на столбах, установленных к тем четырем после объявленного карантина, чтобы постовые могли наблюдать за поляной, лишь усиливали это тягостное ощущение.

Под впечатлением прочитанной утром газеты Модест Иванович осторожно ступал между деревьями, размахивая сачком, чтобы поймать клеща – разносчика смертельного энцефалита…

Собиравшие в лесу хворост подростки следовали неотступно за Модестом Ивановичем, странным чудаком, каждое появление которого в Красном Раю вызывало у них неподдельный интерес и симпатию. Помимо эмоционального удовольствия, они, рожденные на чужбине, получали не только знания по биологии, знакомясь со всем, что ползет и летает, но и уроки родного языка, которые преподавала Модесту Ивановичу Эсма-ханум.

Неуклюже подпрыгнув на одной ноге, вскидывая сачок к стволу сосны, и, разглядев добычу, пояснил он юным краснорайцам:

– Тахта бити, – позволяя ватаге внимательно разглядеть барахтающуюся в сачке живность.

Еще взмах сачком:

– Этот, выпустивший крылышки, – майыс къонъузы, ожил к погожим дням. А этого красавца не будем заманивать в сачок: слишком нежная натура. – И, наклонившись, стал разглядывать ползущего по ветке, кланяясь: – Пейгъамбер аты… – и, следя за его забавными поклонами, вдруг хохотнул: – Не пойму, за что симпатягу еще окрестили атлы казакъ? Насколько я знаю, казаки не кланяются богу. – И помолчав, похвалил юных краснорайцев: – Ребята, вы – чистильщики леса: собираете упавшие ветки, убираете сор… Пойдите и успокойте своих родителей, мол, заслуженный эколог Украины, кандидат биологических наук не обнаружил в лесу ни одного клеща – разносчика энцефалита… Пусть идут через просеку по своим делам, и вы смело играйте в сосновом бору – насчет сибирской и прочей заразы, карантина – это выдумки, чтобы нагнать на вас страху и выкурить из Красного Рая… Вот так!

Мальчишеская свита Модеста Ивановича, неся на горбу связки хвороста для кухни Шефика, особенно запомнила это – атлы казакъ, и, награждая друг друга этой кличкой, двинулась вперед. А Модест Иванович, направив фотоаппарат в сторону лесополосы, сделал несколько снимков. Ступая, по скользким камням от выпавшего ночью ливня, вдруг услышал знакомый голос возле палатки, и отчего-то вздрогнул:

– Патыр – гудюр русча лаф эте… – И, разглядев рядом с незнакомым мужчиной адвоката Дагджи, воскликнул: – Юсуф Меметович, а я к вам…

Дагджи, приветливо улыбаясь, пошел навстречу:

– Модест Иванович, дорогой… Опять черные лесорубы?

Эколог, не ответив на прямой вопрос, чуть виновато произнес:

– Извините, я даже заглянул к вам, на Владимира Хромых… Вас нет, зато полюбовался вашей красавицей женой… Прямо писаную красавицу создала природа… Но и вы ей под стать…

Юсуф Дагджи взял старика под локоть, шутливо ответив:

– Где-то я читал: мужчина лишь оттеняет красоту женщины. Для этого ему достаточно быть чуть привлекательнее симпатичной обезьянки…

Собеседник, оценив его шутку, рассмеялся, показывая свои редкие зубы:

– Если, согласно Дарвину, люди произошли от симпатичной обезьянки как вы, все были бы как на подбор рослыми красавцами. Но тут же помрачнел: – Какие ужасные новости! Сколько раз говорил себе: не читай с утра газет – целый день будет испорчен… Это я про арест Усеина Куку Партизана… Как? За что? Да еще требуют расстрела! Уму непостижимо! – продолжал высказывать на одном дыхании все, что накопилось в душе. – Супруга ваша сказала, где вы и что вы занимаетесь его делом… Не знаю, Юсуф Меметович, то ли этот случай или другой… Но мне интуиция сразу подсказала – надо оповестить вас… Так вот, дома у меня записано все о погибшей женщине на шоссе Симферополь – Алушта… День, час, даже поминутно… труп несчастной на обочине… номер наехавшей на нее машины… бросил велосипед и сделал фото трупа и машины «Волга» – Модест Иванович все более возбуждался от собственного рассказа и, боясь пропустить важное, продолжал говорить без пауз… – Вы запоминаете, конечно, у вас хорошая память. Помню мой звонок в милицию, фамилию дежурного, принявшего звонок… Фамилия у него такая мужская, грозная – Военный. – И, увлекая за собой Дагджи, слушавшего его с сосредоточенным видом, добавил: – Так точно – лейтенант Военный… Дома у меня все записи, по минутам…

Следуя рядом с Модестом Ивановичем к шоссе, Дагджи вынул из портфеля блокнот, делая на ходу записи, пока Модест Иванович не воскликнул:

– Ой! Чуть не забыл велосипед  у лесополосы… Как поется: все, что было не со мной – помню, – и торопливо зашагал в обратном направлении, лишь махнув рукой на слова Дагджи:

– Я вас подожду, поймаем машину на шоссе…

– Я потом, потом, – продолжал Модест Иванович помахивать рукой – У меня еще в Красном Раю кое-какие профессиональные дела…

Глава седьмая

Лейтенант Военный, узнавший от своих сослуживцев об аресте Куку Партизана, лишь на полчаса разминулся с Юсуфом Дагджи в Красном Раю.

Выехав из дома, остановил мотоцикл у хлебного ларька возле церкви Федора Стратилата.

Очередь собралась из-за того, что из машины выгружали только что испеченный хлеб, от которого еще шел пар.

Адам нетерпеливо глянул на часы: до вечернего дежурства взвода оставалось четыре часа. Вспомнил, что на углу улицы Великова и Карла Маркса в гастрономе торгуют одноразовой пластиковой посудой, недавно вошедшей в моду, и развернул мотоцикл.

Когда же вернулся к церкви, толпа поредела, и лейтенанта, вошедшего в лавку, продавщица по прозвищу Настья Beснушчатая, встретила приветливо:

– Адам Арсеньевич, могли бы и без очереди…

– Мне много… пятьдесят буханок ржаного, – отчего-то засмущавшись, шепнул продавщице на ухо Военный.

Веснушчатая от удивления чуть отпрянула назад от прилавка:

– Ой! Нам приказали только две буханки в одни руки, да и то по хлебным карточкам, – и так же заговорчески наклонилась над ухом лейтенанта. – Бабки наши наловчились пришлым татарам хлеб перепродавать втридорога. Татарам же по-прежнему запрет. Подгоните мотоцикл к задней двери на углу… Помощник Андрюха вам вынесет…

Когда Андрюха с угрюмо-заспанным видом уложил в люльку мотоцикла хлеб рядами в коробку, Веснушчатая поинтересовалась, кокетливо вздернув брови:

– Адам Арсеньевич, это куда столько? Свадьба – чи нет?

Адам поправил шлем на голове и нашелся, что ответить:

– Соседа наградили медалью… Пригласил всю улицу… Спасибо!

Наблюдая, как Адам разруливает мотоцикл от ларька, Веснушчатая шепнула Андрюхе:

– Красавец мужчина… к тому же лейтенант…

Поначалу Военный думал проехать по знакомому маршруту, мимо старинного, четырнадцатого века квартала Джамбек маале, снесенного два года назад для воинской казармы. Если дорожные постовые остановят и поинтересуются:  куда и зачем едет мотоциклист в пилотских очках, думал сказать, что работа по гражданке, но решив, что они могут отметить это в рапорте, свернул в сторону набережной, вдоль улицы Ленина, совершив большой круг. Почувствовав прохладное дуновение морского воздуха, прибавил скорость.

Запахи моря и плеск волн, крики чаек  взволновали Адама. Всякий раз, проезжая по набережной, вспоминал картину: отец держит его,  четырехлетнего, крепкими руками снизу за живот и учит плавать, прыгая вместе навстречу накатывающейся волне. Адам, перебарывая страх, просит отца, захлебываясь водой: «Не отпускай меня, папа… Держи крепче».

Воспоминания о морском купании с отцом преследовали Военного до лесной просеки с бугристой землей, отчего приходилось ехать медленно,  ощущая, как соленый морской воздух сменяется влажным лесным,  настоянным цветами можжевельника и дикого шиповника…

Просека поредела, открыв перед взором Военного пейзаж Красного Рая, значительно изменившегося со дня его последнего приезда на поляну. И прежде всего в глаза бросилась цветовая гамма пространства – вместо унылых, потемневших от солнца и дождей палаток выросли в ряд времянки-мазанки из разноцветного ракушечника.

Работавшие ломами вокруг мазанок, очищая землю от камней и валунов, краснорайцы полушепотом передавали друг другу – Идьлек Мада, заметив, как тот, заглушив мотоцикл, снял шлем, защитные очки и, вдохнув воздух, выпрямил грудь, словно сбрасывая тяжесть с плеч.

Зная, что Идьлек Мада всегда приезжает с полной люлькой, местные сорванцы окружили мотоцикл, желая помочь при разгрузке.

Военный откинул брезентовый карман люльки, и дурманящий запах свежеиспеченного хлеба заставил наиболее ретивых чуть ли пуститься наперегонки, неся коробки с буханками ржаного в сторону «Ашхане», чтобы первыми обрадовать повариху Шефика.

Военный шагал за ними, замечал, что Красный Рай все больше обустраивается для повседневного быта. Палатки с самодельными надписями у входа – «Тиббий пункт» – «Медпункт», с изображением Красного креста и Полумесяца, «Тамир этмек» – «Пошивочная» и далее по ряду – «Кутубхане»– «Библиотека», «Намазхане» – «Молельная» и даже «Къавехане» – «Кофейная».

О том, что краснорайцы обосновались с мало-мальским комфортом на поляне, желая стоять здесь до конца, указывал во всю длину палаток натянутый транспарант с многозначительной надписью: «Не отступим! Родина или смерть». И над всем этим, возвышаясь на флагштоке,  трепетал от легкого дуновенья ветра голубой флаг с желтым, опущенным вниз трезубцем: помнится, водрузил его верхом на Акътабане Энвер Пастабаш.

Что-то теплое тронуло за душу Адама, когда возле просторной палатки – «Бала багъчасы» – «Детский сад» услышал хор звонких голосов, повторяющих за преподавательницей родной речи Левизе Усеин-къызы увлекательную игру слов-перевертышей:

– Лаф – разговор, фал – гадание… Наз – кокетство, зан – поле… Дети, кто быстрее всех прочитает обратно слово:  таз – лысина?

– Зат, – послышались голоса.

– Правильно:  зат – по-русски:  порода… Сют – молоко, тюс – цвет…

Адам вспомнил, как Левизе долго разглядывала фотографии Эдие Балабан и Рустема Кассары, с сожалением покачивая головой, добавила:

– Такую красивую пару у нас, в Учкудуке, я обязательно запомнила бы.

Военный отметил про себя: появилось много мазанок краснорайвцев, желающих укрыть семью и себя крышей над головой к приближающейся осенней стуже и зимним холодам. На одной, пока недостроенной, двое мужчин, работая ножовками, стелили шифер, подгоняя полосы друг к другу.

Приветливо помахав сверху Военному, они, воспользовавшись паузой, сели передохнуть. Адам придержал шаг, пытаясь вспомнить: видел ли он этих двоих среди тех, кто в день его дежурства у шоссе окружили милицейскую машину, пытавшуюся совершить наезд на краснорайцев, и как те в ответ, возмущенные, вытащили рядового Богму из кабины и поволокли вглубь поляны на народный суд?

Мысли его перебили откровения сверху:

– Знаешь, Бекташ, в Кутузовке что только не предлагают нашим: шифер битум, нарезки ракушечника, даже готовые двери и окна. Ручную пилу втридорога купил у местного барыги, который, уверен, на своем сходе, записываясь в народные дружинники, больше всех кричал: такими пилами и топорами готов отрезать головы тем, кто желает  вселиться в наши дома…

– Деньги не пахнут, – откликнулся тот, кого назвали Бекташем.– На те средства, которые я выручил от продажи двухэтажного дома в Ургенче, барыги предлагают две двери и четыре оконных рамы, – хмыкнул, выругавшись про себя, и протянул руку к лежащему рядом облезлому магнитофону: – Сабрие–ханум Эреджепова… Кто еще успокоит душу земляка-страдальца?

Магнитофонная лента засвистела, произнеся несколько несвязных фраз, и звуковая дорожка, словно ожив, разнесла мелодию по поляне, заставив умолкнуть птиц, словно и те прислушивались к чарующему голосу певицы:

– Хаста гонълюм ятмакъ истер, Гузель де, сенинъ дизинъде…

Агълетме бени, назлы да дюльбер, Душменларым гульмесин…

Моя больная душа желает прилечь, Красавица, на твои колени…

Ты хочешь меня слезами увлечь, на смех завистникам бессердечным.

Тот, кого назвали Бекташ, повторял пение вполголоса, добавляя с придыханием:

– Я плачу, Синавер, плачу…

Краснорайцы, трудившиеся поблизости, слушали голос певицы, облокотившись о ручки лопат и граблей, и даже быстрый, юркий трудоголик землемер Сеитхалил, измеряющий двуножником участки под времянки,  в такт мелодии, мечтательно покачивал головой. Но увидев Военного, вздрогнул и  приказным тоном вымолвил:

– Работу не останавливать! Расслабились, пользуясь тем, что нет здесь Куку Партизана… С лодырями он умеет разговаривать! – Но тут же, чтобы смягчить впечатления от своих слов, приложив руку к груди, поклонился Адаму, осведомившись о его здоровье…

За времянкой, с крыши которой доносилась музыка, темнела та самая причудливой формы махина, соединившая в себе части машины войны – танка и детали машины мира – трактора, и Военный сразу же вспомнил, как она тяжело лязгая непривычными звуками, выползла на шоссе, став поперек «Жигулей» рядового Богмы, разбив вдребезги  ее фары…

– Знаешь, друг Ильвер, – услышал лейтенант глуховатый, с кашлем,  голос Османа Мамута, – думаю, что все это из-за того, что в нашей машине нарушено равновесие, техническая гармония – гусеницы танка намного тяжелее того, что она тащит – кабины и капота трактора с двигателем… Оттого танкотракт и вязнет в земле, сбавляя скорость. Нам надо подумать, как усилить тягу…

Военный застал  механиков за решением проблемы скорости:  Османа с гаечным ключом у открытого капота, а напарника – Ильвера – за расточкой зубчатого колеса.

Завидев Военного, оба разом окружили его, естественно, с вопросом об арестованном Куку Партизане.

Видя, что Военный затрудняется сказать что-либо на сей счет, Осман Мамут поспешил прийти к нему на помощь:

– Я помню… Вы при мне предупреждали Усеина о том, что на него идет охота … Вроде, трезвый человек, осторожный, но не уберегся… Поехал в Чонгаре к заболевшей матери по знакомой дороге, где его уже поджидали… – И, чтобы снять напряжение от собственных суждений, улыбнулся еле заметно, краями губ. – Сейчас у нас матриархат. Как когда-то при амазонках… Все дела взяла в свои крепкие неженские руки – Тикбаш Айше… Даже ночью не смыкает глаз, ходит вдоль и поперек по поляне, проверяет, не заснул ли кто из дежурных… Ах, простите, – спохватился Осман и, взяв Военного за локоть, повел к навесу,  по обе стороны которого были сложены дрова.

Под навесом сидела полноватая, чуть ниже среднего роста женщина в цветастом платке, занятая штопкой одежды.

– Моя дочь – Пакизе. Приехала издалека – из села Партизаны, по-нашенски – из Сабла кою… Проведать отца и с приветами от всех родичей, Заодно постирать, поштопать мне куртку, рубашку, словом, по-дочернему, по-женски…

Пакизе, смутившись, стояла, лишь кивая после каждого слова отца.  Отец же, чтобы подбодрить ее, добавил:

– Раз в неделю наведывается и не с пустыми руками – на этот раз привезла полную корзину бурма, наши сорванцы вмиг опустошили корзину.

Ильвер все это время стоял, почтительно опустив голову, не проронив ни слова. С этим малоразговорчивым среднего возраста мужчиной, туговатым на оба уха после контузии и вышедшим из фронтового госпиталя аккурат в день окончания войны Османа Мамута сближало то, что только они, двое, из четырехсот краснорайцев после долгих мытарств добились законного проживания в Крыму – Осман в купленном доме в Партизанах, Ильвер же – после жесткого противостояния с милицией на поляне протеста близ Судака, названного возвращенцами Асрет. Получив заветный штамп в паспорте, как и Осман, Ильвер пришел сюда, в Красный Рай, чтобы быть вместе с бездомными до победного завершения их одиссеи.

Прослышав об Идьлек Мада от прибежавших к ней с коробками,  хлебом и посудой Шефикъие, довольная, будто и ей достался испеченный Пакизе кусок бурмы, разволновавшись при виде Военного, непроизвольно высказалась по-узбекски:

– Э–э,  отангизга минг рахмат! – выражая особую радость по поводу одноразовой посуды, которая, после еды не требует расхода нормированной в Красном Раю воды. И добавила простодушно: – А что делать без воды? Вот и просидела всю ночь возле немытого казана, отгоняя чертей палкой – кыш! кыш!– и лукаво засмеялась. Но сразу же переменилась в лице, тревожно поглядывая на Адама и ожидая каких-нибудь вестей о Куку Партизане. Однако видя, что Военный торопится, не решилась спросить. Зато высказалась насчет того, что ее волновало не меньше:

– Скоро Хыдырлез, а за три дня праздника сколько воды потребуется… Больше, чем льется из водопада Джур-Джур…

Адам, заметив, что душа женщины наполнена предстоящим событием, сдержал шаг, промолвив весело:

– Так! Так! Будем с горки катать круглый хлеб и загадывать…

Шефика, заинтригованная его словами, засеменила за Военным к палатке с надписью у входа – «Штаб поляны», по ходу заботливо упрекнув молодую женщину со связкой хвороста на спине:  – Асие, ты ведь еще не окрепла после болезни, нельзя носить тяжести, – и доверительно пояснила Военному:  – А для наших молодых – Султание и Таврида в Хыдырлез будет двойной праздник – никях… Девушка из Кучук-Ламбата и Таврид из Бельбека подружились здесь, у нас, в Красном Раю… – Иншаалла, будет первая крепкая семья краснорайцев.., – и добавила с обычным женским лукавством в голосе: – У вас, судя по всему, счастливая рука. Будете в Хыдырлез скатывать с горки круглый хлеб…  Чудесно, вы, русский, и знаете о наших обычаях… И говорите красиво по-нашему… А иные, как услышат нашу речь, сразу сердито оглядываются, будто слышат звук чалпара.

Судя по голосам, в штабе горячо спорили, но не успел Адам приблизиться к входу, как из палатки навстречу вышла Тикбаш Айше, спросила игриво:

– Интересно, кто это тут развлекает нашего дорогого гостя?! А, наша кормилица! – приветствовала она повариху, и обе женщины, будто давно не видевшие друг друга,  прижались щеками…

Внутри палатки вокруг дощатого стола с кипой бумаг, Адам застал четверых мужчин. Двоих из них – архитектора Мамута Чурлу и завхоза Энвера Пастабаша, из-за которого неделю назад разгорелась здесь настоящая битва за воду, Военный сразу узнал.

Устраиваясь поудобнее, он положил шлем рядом, слушая душеизлияния Тикбаш Айше, которая возилась возле керосинки, желая угостить гостя кофе.

– С утра здесь сыр-бор, дым стоит коромыслом, и все из-за Мамута, затеявшего спор насчет наших времянок-мазанок…

Видимо, не остывший еще после своих резких высказываний, импульсивный, уже немолодой Чурлу, получив в лице Военного нового слушателя, продолжил с прежним полемическим задором, видя по выражению лица вошедшего, что ему небезразлично все, о чем здесь спорят:

– Меня, привыкшему к гармонии, красоте и удобству всякого жилища,  волнует, как бы эти убогие, построенные на скорую руку мазанки-времянки, разбросанные хаотично на такой красивой местности, как Красный Рай, не стали бы частью нашего сознания, умонастроения окружающей среды… Простите, – умолк, словно поперхнувшись, архитектор Чурлу, – возможно, я выражаюсь книжно, но если вы внимательнее посмотрите, к чему приложили свои руки и средства, как серо и уныло вам и вашим детям, вы поймете, о чем я… Вспомните, в каких жилищах обитали наши предки! А если кто не помнит, взгляните на рисунки, фотографии в старых альбомах или прочтите, с каким восхищением пишет Куфтин о нашем традиционном жилье. Вы скажете: такое убожество временно, пока не отдадут в наше постоянное пользование Красный Рай… Но так, помнится, утверждали и поселенцы в Дубках, Фонтанах, в селе Чистенькое, в Асрете четыре-пять лет назад… Но когда им говоришь: «Строй новое жилище по чертежам и задумкам отцов и дедов, чтобы наше традиционное жилье отличалось от хижин вологодских или новгородских крестьян, переселенных в Крым», Отвечают: «Нам и в самостроях хорошо, главное мы – на родине…»

Адам неослабным интересом продолжал слушать Чурлу, тем более, что страстный оратор часто обращался напрямую к нему, будто и он жил здесь, в мазанке.

Чурлу же, вдохнув воздух полной грудью, продолжил, но с меньшим пафосом:

– Боюсь, как бы образ времянок-мазанок навсегда не укрепился в нашем сознании, вытеснив оттуда – «Хайтарму», родной язык, прекрасный голос Эреджеповой, Алтын бешик; образы Номана Челебиджихана, Мусы Мамута и, если хотите, феску, барашковые шапки, красоту женских нарядов, ибо для любого наряда наших красавиц нужен соответствующий фон… наши яркие ковры или узорчатый войлок на полу, низкие резные диваны вдоль стен, обвешанные полотенцами, со стопками одеял и подушек поверх сундуков, создающих ощущения покоя и умиротворения. Если мы не вернемся к потерянным корням, нас будут называть народом пастухов.

Заметив, что Военный глянул на часы, Тикбаш Айше встала:

– Ты Мамут Мусаллат продолжай развлекать мужчин, я провожу гостя.

На выходе из палатки Военный заметил, чтобы подбодрить хозяйку Красного Рая:

– Вижу, вы справляетесь с этим хозяйством без крепкой руки Куку Партизана… Все заняты делом, порядок на каждом месте…

Тикбаш Айше эмоционально всплеснула руками:

– Ну, как же так получилось? Ведь его предупреждали, что за ним охотятся…

– Фаталист! – откликнулся Адам, еле поспевая за ее быстрыми шажками в стоптанных сандалиях. – Когда я говорил с ним, все в Усеине Куку выражалось одним этим словом – фаталист. Со школы я запомнил у Лермонтова в «Герое нашего времени» – поручик Вулич пытался выяснить:  распоряжается ли человек жизнью по своей воле или он не властен над своей судьбой… Что-то вроде этого рассуждал мне в ответ на предупреждение быть осторожным, осмотрительным и Куку Партизан. В том смысле, что начертано на лбу, того не избежать. Знаете, я подумал: такое воззрение появляется у человека много раз смотревшего в лицо смерти, как у Усеина Куку.

Легкая тень недоумения отразилось на лице Айше.

– Но ведь он здесь не в роли поручика Вулича – знаю, читала… Он, как и мы, его сподвижники, в ответе за судьбы сотен краснорайцев. И от того, выстоим ли мы, победим, зависит настроение в других «полянах протеста».  На нас ведь смотрят со всех полян в Крыму…

– Мое начальство страшно злится после того случая с рядовым Богмой, – Военный наклонился, отстегивая висевший на поясе планшет и вынимая несколько типографски отпечатанных листов.

– Но ведь именно Усеин Куку погасил тот конфликт, – удивленно подняла брови Айше и, получив из рук Адама листок, протяжно прочитала:  – Для служебного пользования. Памятка по защите от газовой атаки, – с недоумением глянув на лейтенанта. Взгляд ее стал тревожным, и она стала читать вслух, делая короткие паузы, чтобы вникнуть в смысл:

– Вытряхивать и выбивать одежду, смывать волосы и руки. Надеть маску-лепесток, можно и пылевой респиратор для строителей. – На этом месте голос читающей запнулся: – Для строителей…? Надевают на нос,  чтобы не надышаться пылью – это понятно. Дальше: глаза защитить очками для плавания. Шапка «балаклава» – натянуть ее на лицо… – Айше ненадолго задумалась:  – Я так понимаю, это защита для населения, для нас, смертных. А у тех, кто устраивает газовую атаку, тоже маски-лепесток на носу или…

– Противогаз, – отчего–то смутился Военный.

– Знаю, знаю, – эмоционально воскликнула Айше. – Их называют «слоники». Помнится, на митингах в Ташкенте, на нас, размахивая дубинками направо и налево, не разбирая ни стариков, ни женщин, шла стая диких слонов, – усмехнувшись собственному сравнению, Айше добавила с озабоченностью:  – Бедные девушки из «Тамир этмек», придется поработать им в три смены, чтобы изготовить на всех, – снова наклонилась над памяткой: маски–лепестки, – прочитала по слогам. – Как красиво названо, что должно защитить от удушья, смерти. И на какой день назначена газовая атака…?

Увлеченные разговором, они не услышали, как над их головой пролетел вертолет, выделывая крутые виражи и спускаясь резко вниз, едва не задевая крыш мазанок, шугая своим рокотом детей и собак, встречающих машину дружным лаем.

Адам поправил на голове шлем, повернувшись лицом к палатке, откуда донесся голос, убаюкивающий ребенка:

– Гульшен, балам…Агълагъан балларны къазакъ корьсе, торбасына къойып алып кете?: .

Переждав, пока вертолет удалится, чтобы пойти на новый круг, Айше повторила свой вопрос:

– Когда же…?

– Приказ поступил из Симферополя, из канцелярии Багрова, – уклончиво стал отвечать Военный. – Мол, нельзя допускать нападения на сотрудника милиции… Раз и навсегда очистить Красный Рай… Сейчас среди наших сотрудников нервозность, каждый следит за своим товарищем… Ищут в собственном коллективе – «оборотня в погонях», – загадочно усмехнулся Адам. – Чтобы не было утечки информации, начальство объявит о начале операции перед самым ее началом…

Айше придержала шаг, тревожно глянув на Военного, затем коснулась рукой его плеча, вымолвив уверенным тоном:

– И не найдут… Я вам, как мать говорю:  и ваш Иисус Христос, и наш Аллах убережет вас… – И переволновавшись, резко повернула обратно: – Пойду посоветуюсь с нашими мужчинами-военными, воевавшими на фронте, как защитить людей и наш Красный Рай…

Военный непроизвольно оглянулся, заметив, как Айше на ходу сбрасывает с ног сандалии, чтобы ускорить босиком бег к штабной палатке. Глянув на часы, он тоже убыстрил шаг, ощущая тяжесть на душе после разговора с женщиной, которая осталась главной в Красном Раю.

Он шел, пытаясь разобраться, что так давит на него, только ли страх быть разоблаченным «оборотнем в погонах», или уязвимость и беззащитность Красного Рая перед предстоящим штурмом.

Посмотрел вправо на полоску леса, подумал:

«Если двинутся оттуда ночью, чтобы застать краснорайцев врасплох, от сосны к сосне надо натянуть сигнальные провода. Так защищались в Зуе, – вспомнил он нападение на тамошних возвращенцев, по часам и минутам разбиравшееся на одной из утренний планерок…

Он даже прикинул на глаз ширину просеки, засомневался. Всмотрелся по длине шоссе, где обычно ближе к вечеру двигалось много машин и повозок… Прожекторы сливали свет фар в прыгающие пятна.

Глядя, как световые пятна от ухабов и неровностей дороги рассекаются искрами, Военный подумал: когда капитан Богораз, получив приказ, пригонит сюда подчиненных – в милиции их называют «мастерами-газовщиками», на время перекроют шоссе. Ведь вместе с омоновцами к Красному Раю пустят и пару-тройку пожарных машин и столько же карет «скорой помощи», чтобы увозили тяжело раненных и отравленных газом.

Кто же теперь здесь, на «поляне протеста», заменит фаталиста Куку Партизана, в любой самой сложной ситуации моментально принимающего верные решения, кто воодушевит краснорайцев в минуты опасности?

Мысленно перед глазами Адама возникали лица здешних фронтовиков,  прошедших не только войну, но и ссылку – гвардии майора Леммара Арбатлы, капитана Лютфи Аблаева, штурмовавших Прагу и Берлин лейтенантов Али Чийгоза, Ильми Кантиева… Военный хорошо запомнил имена тех, кому показывал фотографии капитана Рустема Кассары, встречали ли они на фронте или в ссылке, куда отправились на поиски семей?

Неожиданно мысли его были прерваны возле палатки с надписью у входа «Кутубхане» – «Библиотека» детскими голосами, доносящимися изнутри.

Среди разноголосицы Военный различил строгий учительский голос Сульбие Ерхан. При знакомстве выяснилось взволновавшее Адама: Сульбие узнала на фотографии Эдие Балабан. Уверяла, что это та самая Эдие, с которой они ходили в одну школу в селе Скаля недалеко от Балаклавы, а дальше она ничего не может сказать об однокласснице,  переехавшей жить в Алушту…

– Хыдырлез… Название праздника произошло от имен двух святых – Хыдыра и Ильяса, – внушительным тоном просвещала Сульбие, переждав паузу после голосов слушателей. – Они путешествуют повсюду, чтобы помочь людям, в том числе и нам, в Красном Раю… От того, как вы выступите красиво на празднике, будет видно – довольны ли нами Хыдыр и Ильяс. Бештерек Хамзин, тебе поручается роль Хыдыра, повтори заученное…

Торопливый, почти захлебывающий голос того, кого назвали Бештерек Хыдыр: «Весна. Кругом цветут сады, зазеленели поля и леса. Поистине, Аллах всемогущ, создавший такую красоту в нашем Крыму…»

Военный, прислушиваясь к этим голосам, почувствовал, как отлегло от сердца, как беспокойство, нараставшее у него, когда он шагал к пролеску, к мотоциклу, смягчилось, сменившись приподнятым настроением.

Он хотел было идти дальше, но придержал шаг, снова услышав, как Сульбие подает голос:

– Ислам Арап, ты у нас – святой Ильяс, встречай Хыдыра…

Тот, кого назвали Исламом, продекламировал звонким голосом:

– Здравствуй, святой Хыдыр… Мы не встречались с тобой целый год, путешествовали по свету, помогая людям…

Следом послышался голос Сульбие:

– Бештерек Хыдыр… Повторяй за мной: «Сегодня в пятницу, в первой неделе мая, мы встретились с тобой в Крыму – здесь началось пробуждение природы во всей своей красе, работа на полях, окот скота…» –  И поправила чтеца строгим тоном: – «Почему, Бештерек, так уныло? Как будто ты в школе готовишься к празднику Октябрьской революции. Тогда был ноябрь – пасмурно, слякоть… А сейчас – весна! весна!»

Военный улыбнулся, вспомнив свой Хыдырлез в детстве, и на этом приподнятом настрое попал в окружение подростков, несмотря на сумерки, гоняющих мяч.

Налету подхватив пролетающий мимо мяч, Адам, еще больше раззадорившись, спросил у подбежавших к нему сорванцов:

– Ребята, кто из вас знает – «теенчек оюны»?

И пока те стояли, разинув рты, Адам, подбрасывая мяч с левой руки в правую и обратно, ловя его налету, пояснил:

– В мое время эта была одной из любимых игр детей на нашей улице… Усаживайтесь кругом – быстро, быстро…

Сорванцы разом образовали круг на траве и напряглись в ожидании начала игры.

– Я – водящий, буду стоять за вашими спинами… бросаю мяч одному из вас и отхожу в сторону. А дальше – каждый из вас бросает мяч другому – и так по кругу… Я же постараюсь поймать его налету. И если отберу его у зазевавшегося, тот заменит меня на месте водящего, и так же попытается схватить мяч налету… и так по кругу. Но с одним условием – мяч посылается напарнику от броска с поворотом туловища… А во втором круге мяч снова в руках того, кто в первом, выбил из игры… Вопросы есть?!

– Все понятно, – ответили, в нетерпении толкая друг друга, чтобы оказаться в более выгодном месте от круга.

– Начали!

Не успел Военный пройти с мячом по первому кругу, как почувствовал,  что кто-то, незаметно подойдя сзади, пристально наблюдает за ним.

Обернувшись, Адам увидел стоящего поодаль адвоката Юсуфа Дагджи с удивлением наблюдавшего за игрой. Высокий, статный, он прижимал потрепанный, видавший виды коричневый портфель, едва успев подумать:

«Лейтенант тоже как ребенок… Чистая душа».

– Ребята, продолжайте! – Военный, будто все еще находясь в игре, шагнул навстречу к Дагджи, смахивая с лица пот.

Легким кивком, они приветствовали друг друга, но затем, видимо, оба решив придать встрече теплоту, крепко пожали руки.

– Мне сказали, вы заняты делом Куку Партизана? – осторожно молвил Адам.

–Да… Это дело надуманное, из разряда политических… В Узбекистане я, можно сказать, натренировал руку на подобных делах, будучи помощником адвоката, – не без доли удовлетворения, подчеркнул Дагджи… –Юрий Бекиров, Решат Джемилев, Ролан Кадиев, Энвер Сеферов, Шевкет Абдурахманов… Вам известны эти имена?

Военный, призадумавшись, уклонился от прямого ответа.

– Разумеется, дело надуманное, – и неожиданно добавил: – Если это нужно для оправдания Куку Партизана, готов свидетельствовать:  в милиции давно хотели навесить на него, как у нас выражаются, висяк…

Дагджи, явно не ожидавший такого желания от собеседника, изучающе посмотрел на Военного,  как бы заново открывая его для себя, и отрицательно покачал головой.

– Это грозит вам в лучшем случае «волчьим билетом» и увольнением из славных рядов милиции, а в худшем…

Адам, слегка улыбнувшись, прервал его:

– Что ж, в таком случае вернусь к профессии моей юности – кулинара-кондитера… Жена при каждом моем позднем возвращении домой твердит: увольняйся, откроем кондитерскую лавку и заживем, как все нормальные люди…

Дагджи, прощаясь, неожиданно обнял Военного за плечи:

– Здесь, в Красном Раю, сейчас вы нужны в звании лейтенанта, а не кондитера. Вот когда мы обоснуем здесь новое поселение, ваша кондитерская будет у главных ворот и на шоколадных коробках будет аппетитная надпись «Красный Рай». – И вдруг игривым тоном добавил:  Впрочем, в некоторых пикантных случаях муж просто обязан возвращаться домой поздно. – И весело захохотал…

…Подъезжая к дому, Адам обычно смотрел, закрыты ли ставни на окнах с улицы. Услышал голос Арсения Петровича:

– Два месяца и пять дней от роду было Ивану Четвертому, когда его поставили на царский трон. Но почти всю жизнь потом – двадцать четыре года он провел в заточении в крепости Орешек и был задушен…

– Ой, не рассказывай мне о казнях и убийствах царей, – воспротивилась, покашливая, Анна Владимировна.

– Тогда слушай, – продолжал неугомонный монархист, подчеркивая каждое слово: – Тысячу двести пудов серебра – а это около девятнадцати тонн – было роздано простому люду во время коронации Екатерины Второй. Во – щедрость…

К удивлению Адама, Эмма на сей раз встретила мужа без обычных упреков за позднее возвращение, посчитав, видимо, бесполезным и дальше соблазнять его кондитерской лавкой…

Из-за множества разнообразных дневных впечатлений, Военный не мог долго сомкнуть глаз. Лежал рядом с мирно посапывающей Эммой, сменяя одни воспоминания другими.

Из всего яркого вспомнил поездку в село Скаля, где якобы Сульбие Ерхан училась в одном классе с Эдие Балабан.

В низком одноэтажном, давно не видевшем побелки здании вместо школы, где до войны обучение велось на крымскотатарском языке, теперь  в правом крыле размещалась почта, в левом – опорный пункт милиции, посередине, за массивными воротами – не то колхозный склад, не то зернохранилище.

Адам не стал ничего выяснять, зато выслушал стенания рядового, стоявшего во время разговора навытяжку перед лейтенантом, ни разу не моргнув от напряжения белесыми глазами.

На вопрос, возвращаются ли в село татары из ссылки, отвечал, как заученный рапорт:

– Никак нет! Страх, как боятся… Рассказывают наши старики, мол, не всех успели выселить. Многие попрятались, ушли в горы. Потом все же и их настигла кара, выследили всех, выловили и оправили в Кременчугский лагерь, а там  всех пустили в расход, затравив собаками. Так что для татар это – гиблое место, обходят стороной…

Глава восьмая

В узкой полутемной пахнущей сыростью комнате свиданий следственного изолятора Юсуф Дагджи сидел уже битый час, в нетерпении постукивая пальцами по портфелю на коленях.

Услышав, наконец, лязг ключей, чуть привстал. Железная дверь со скрипом приоткрылась, и охранник в форме сержанта толкнул через порог в спину Куку Партизана в наручниках. Немного помешкав, страж с виду альбинос, неприязненно сдвинув белесые брови на одутловатом лице, снял наручники с запястий подследственного, и Дагджи, пристально наблюдавший за сценкой, заметил:

– Сержант, передайте вашему начальству, что я, адвокат, свидетельствую о грубом нарушении прав моего подзащитного… Наручники надеваются во время суда, да и то особо опасным преступникам… Таковым подзащитный не является, поскольку вина его еще не доказана… – И для пущей убедительности, Дагджи сделал пометку в своем блокноте.

Сержант для солидности, опустил козырек фуражки к желтой полоске бровей, и хмыкнул:

– А товарищ следователь, капитан Безруков, так и назвал гражданина – особо опасным преступником. Мол, мутил татарву, запрещал им голосовать на референдуме о судьбе нашего Крыма… Впрочем, моя обязанность: насильно кормить его баландой, если объявит голодовку, следить, чтобы не вскрыл себе вены…, – И добавил строго, резко повернувшись к двери: – На свидание отводится пятнадцать минут…

Все это время Куку Партизан сидел, выразительно усмехаясь, и Дагджи отметил про себя, как тот осунулся, хотя серые с голубым оттенком глаза были по-прежнему живые, с огоньком. Потирая покрасневшие запястья рук, заметил:

– Наручники – не главное неудобство… Угрозы капитана Безрукова… – но тут же перевел разговор на то, что его тревожило: – Как там наши, краснорайцы…?

Услышав покашливание альбиноса за дверью, Дагджи спешно оторвал лист блокнота и написал: «Приезжал Идлек Мада… Сказал, что готовится газовая атака. Раздал инструкции по защите…»

Усеин Куку одним взглядом вник в смысл написанного, начертил ответ: «Пусть натягивают железный провод от сосны к сосне вдоль леса.  Наверняка, пойдут на краснорайцев в ночь перед Хыдырлезом, чтобы испортить праздник…»

Чтобы сержант за дверью не заподозрил неладное в наступившей тишине во время обмена записками, Дагджи, повысив голос, спросил:

– Угрозы капитана Безрукова… В чем они?

– В конце каждой беседы Безруков все настойчив: если не признаюсь в наезде на женщину на дороге, будут действовать не уговорами,  а силой…

– Вот как?! – Дагджи едва успел записать в блокнот об угрозах Безрукова, как альбинос, тяжело поднимая ноги в сапогах, переступил через порог.

– Свидание окончено…, – и пока Дагджи засовывал блокнот в портфель, острым взглядом желтых зрачков сержант успел схватит часть переписки

– Идлек Мада… У вас, татар, и язык какой-то диковинный, не человеческий. – И привычным жестом защелкнув наручники на запястьях Куку Партизана, толкнул его за дверь.

Дагджи заторопился к выходу через противоположную дверь коридора, мимо окна дежурного. На пересечении улиц Сергеева-Ценского и Чатырдагской, остановил попутную машину, чтобы ехать в Красный Рай…

Дагджи ехал с тяжелым сердцем. И лишь переступив границу поляны,  прижатой к шоссе, утыканной блок-постами и лесом, облегченно вздохнул,  охватив взглядом обычную дневную картину будней Красного Рая.

И хотя нынешний ландшафт Крыма был поделен десятками «полян протеста» как Красный Рай, удаленных друг от друга холмами, горными кряжами, лесом, морскими заливами, возвращенцы нещадно трудились,  будучи уверены, что все они сойдутся на одной земле, на родине…

Дагджи шагал, замечая ряды вновь воздвигнутых времянок. И,  как и в прошлые разы возле траншей под фундамент, возле стен без оконных рам и дверей короткие реплики и отдельные слова, сопровождающие обычно строительный бум:  «кирамет дам», «къабурчакъ», «тола», «джам», «чакъыл»…

Казалось бы, только об этом были споры-разговоры: где достать, как привезти, там отрезать, и все вперемежку с детским смехом, мяуканьем кошек и хрипом собак, дополняющих уют…

Приятным удивлением и волнением стало для Дагджи, заметившего палатки «Тиббий пункт» – «Медпункт» и взволнованных женщин,  ходивших вокруг высокого с взъерошенными волосами бледного от переживаний мужчины. Время от времени, он останавливался и прикладывался ухом к брезентовой накидке, прикрывающей вход внутрь палатки. Затем отойдя на шаг, нервно подергивал полы белого халата,  накинутые на его плечи и едва достигающие колен.

Собравшиеся у «Тиббий пункта» были так озабочены происходящим внутри, что никто поначалу не обратил внимания на подошедшего Дагджи.  Он же сразу догадался, что переживания – из-за роженицы, над которой с помощницами колдует бабка-повитуха из здешних, краснорайских. Слышал, как в толпе вполголоса переговаривались, одни шепотом взывая к помощи Аллаха – «Аллах ярдымджи олсун», другие спорили по поводу имени будущего младенца, мол, если мальчик, родившийся накануне праздника Хыдырлез, то  Ильяс, по имени одного из двух святых, которых ожидают с вестью о весне, если девочка, то непременно – Ветание, как появившаяся на свет на родине, после долгих мытарств родителей-возвращенцев в поисках пристанища и нашедших его здесь, в Красном Раю.

Напряженное ожидание было прервано рокотом вертолета, пролетевшего так близко над палаткой, где совершалось таинство рождения новой жизни, что не выдержали даже дети, стали размахивать руками с криками «кыш–кыш», будто отгоняли ворон, назойливо сбившихся в стаю. Им вторили собаки, с хриплым лаем бросившиеся вдогонку за черной тенью машины, будто утюжившей землю…

И едва вертолет, набрав высоту, полетел в сторону леса, как из палатки донесся пронзительный младенческий крик, вместе с выдохом оповестивший о благополучном исходе. Крик на мгновение прервался, затем прозвучал с такой силой и продолжительностью, каким для женщин, не раз и не два рожавших, заявляет о себе появившийся на свет младенец мужского пола.

– Ильяс! Ильяс! – оповестил собравшихся Энвер Пастабаш, и, заметив  в толпе Дагджи, в сердцах так обнял его, будто это адвокат отец новорожденного или по меньшей мере удачно принявший роды.

А тем временем женщины уже толкали в спину к палатке оробевшего мужчину в белом халате:

– Ну, иди уже, Нурфет, к своей Румейсе, глянь на младенца…

И едва Нурфет, спотыкаясь о порог, вошел внутрь «Тиббий пункта», Дагджи услышал знакомый голос Шефика, стоящей наготове с медным, вычищенным до блеска рукомойником с водой:

– У Нурфета три дочери… Мой земляк – дегирменкоец так мечтал о сыне… Аллах услышал, – с прежней озабоченностью глядя в сторону палатки, пока оттуда не вышла, пошатываясь от усталости, Тикбаш Айше.

Повитуха сорвала с лица марлевую повязку и собравшиеся узрели впервые умиротворенное, просветленное лицо всегда властной, строгой, не любящей нареканий «матери поляны», заменившей в эти дни арестованного Усеина Куку.

Шефика бросилась снимать с ее плеч халат и наклонилась, чтобы полить на ее ладони воду из рукомойника. Памятуя, что на поляне вода для каждого краснорайца строго ограничена, повитуха подбадривала повариху:

– Лей, лей, за меня и за Ильяса… Он уже присосался к груди матери… Румейса не успела как следует натужиться, а мальчик уже показал головку, чтобы мать не мучилась… У нее этот четвертый… А пятый, шестой вообще легко ступят в этот мир, как в открытую настежь дверь…

Чтобы снять напряжение, Айше продолжала, подставляя под струйку воды руки:

– Нам, крымцам, чтобы восполнить страшные потери в ссылке, в каждой семье надо растить по семь-восемь душ детей… Так что, джигиты, старайтесь! – добавила она под общий хохот.

Из открытого проема палатки донесся голос Османа Мамута:

– Положите мальчика рядом с матерью… Новорожденному в правое ухо шепчут слова эзана, а в левое ушко – икамы, чтобы Умм ас–сыбйан не причинила беззащитному вреда…

Дагджи, переходя от одной группы краснорайцев к другой, вокруг «Тиббий пункта», думал о том, что это событие, казалось бы, рядовое и естественное в каждой семье и в каждом городе явилось для обитателей поляны знаковым, хотя бы на время освобождая от ежедневных будней  и внушая уверенность, что именно отсюда, с Красного Рая, и начнется возрождение не только утерянной земли, но и продления рода у крымцев,  о чем высказалась Айше, принявшая младенца Ильяса…

Увлеченный своими мыслями Дагджи не успел заметить, как палатку,  где лежала роженица, покинул и Осман Мамут, пошатываясь на нетвердых ногах и вытирая пот с лица. И едва он уселся под навесом, как к нему прибежал помощник – механик Ильвер, получивший уже здесь прозвище Асретский, помогая снять белый халат из застрявшего рукава телогрейки Мамута.

В отличие от других рождение младенца-краснорайца, настроило Османа на меланхолический, философский лад.

Протянув руку к освещенной стороне навеса, он резко одернул ее, как будто солнце обожгло ему ладонь:

– Близость Рая и обжигающее дыхание Ада, которые сулит нам за наши деяния Господь, они отражаются здесь, на земле, – Осман умолк,  чтобы откашляться и вытереть влажные губы. – В Красном Раю, милостью Аллаха, только что родился потомок нашего праотца Адама, мир ему! Ибо все мы, собравшиеся здесь, на поляне, вернувшиеся с чужбины в Крым – аджикойцы, алуштинцы, каралезцы, куру-узенцы, озенбашцы, короекцы – все дети Абу-ал-Башара. – Осман потянулся за чашкой чая,  которую преподнесла ему Шефика, отпил глоток. Оглядел слушателей близорукими глазами. – Все вы знаете, что Абу-ал-Башар из-за козней шайтана был изгнан Аллахом из Рая вместе с женой Хаввой… Не напоминает ли это вам и пути нашей судьбы? Двести лет Абу-ал-Башар и Хавва молились, каялись и просили Господа простить их… Почти столько же лет, а может чуть больше, с тех пор, как и мы с екатерининских времен стали изгоями на этой земле…

Осман Мамут сделал маленький глоток из чашки и глубоко вздохнул,  будто то, что рассказывал, обжигало его изнутри.

Склонив седую голову в раздумье, продолжил глуховатым голосом:

– С первого дня, когда мы поселились в Красном Раю, я все ищу этому особый смысл и оправдание… Наш праотец, которого Господь простил через столько лет, вел за собой судьбу всех своих потомков и по сей день влияет на наши дела и поступки… Прощеный праотец наш, в знак благодарности за милосердие Господа, построил в Святой Мекке – Каабу для поклонения, и Кааба Абу-ал-Башара стала прообразом спасения, Рая… О, сколько раз Каабу хотели разрушить неверные,  отвергающие Рай и возжелавшие Ад!

Воспользовавшись паузой рассказчика, Шефика, смиренно слушавшая его, встрепенулась и плеснула в опустевшую чашку густого чая из кувшина. А тем временем Осман Мамут, еще раз оглядев своих слушателей, и видя, что вокруг него собралась добрая половина взрослых  с лопатами, граблями, подумал, не отвлекает ли он столько людей от дела? Хотел было приподняться, но недосказанное тяжело сжало сердце:

– Так и мы здесь, краснорайцы, на этой благоговейной поляне, то ли во искупление своих грехов, то ли чтобы выпрямить свою судьбу и пойти с нею за лучшей долей, строим в Красном Раю, свою Каабу,  защищаясь от угроз, нападений, арестов.., – Дрожащей рукой рассказчик потянулся к чашке, чтобы сделать глоток. – Ведь не случайно кто-то когда-то назвал это место Красным Раем… может по недомыслию или по наущению шайтана в насмешку о подлинном Рае, которого мы все жаждем… И если мы вновь будем изгнаны отсюда завтра, в Хыдырлез, или на следующий день, в нас неистребима мечта вновь и вновь строить сообща, всем народом Каабу, в уголке земного рая, к которому мы все стремились, мечтая однажды оказаться на родине…

Все это время, прислонившись к столбу, поддерживающего навес,  Дагджи заносил в блокнот отдельные высказывания, метафоры и сравнения рассказчика, думая использовать их в адвокатской речи в защиту Куку Партизана, если все это естественно ляжет в доказательную часть будущего выступления. И не заметил, как еще до того, как краснорайцы собрались вокруг навеса, Айше ушла куда-то, а сейчас возвращалась, узнав, что он, Дагджи, здесь, на поляне.

– Послушали, отвлеклись! – откуда-то из-за палаток раздался ее требовательный голос. – А теперь – за работу! – И тут же сменила строгий тон на шутливый, приблизившись к Дагджи:

– А вам, господин адвокат, самое время отправляться на свидание с Усеином Куку…

Дагджи слегка смутился от неожиданности, и, расстегивая портфель,  молвил:

– Часа три назад встречался с ним. – И протянул Айше тот самый лист, на котором он переписывался с заключенным втайне от надзирателя. – Это послание вам…

Айше тревожно глянула и прочитала вслух:

– Пусть натягивают провод от сосны к сосне… Все ясно… Спасибо… – И заметив, что Дагджи собирается прощаться,  высказала пожелание:  – Передайте, что мы все думаем о нем… Надеемся, что в скором времени будем встречать его с музыкой…

Глава девятая

Выйдя на обочину шоссе, Дагджи тщетно пытался остановить машину, чтобы вернуться в Алушту. Но в этот предвечерний час большинство из них ехало не в город, а в обратном направлении, к морю.

Ближайший постовой – низкорослый, с глубокими оспинками на одутловатом лице, время от времени с усмешкой поглядывал в сторону адвоката, помахивая жезлом в потоке машин.

Изредка бросая на него взгляды, Дагджи подумал: всякий раз, когда приезжает в Красный Рай, сталкивается именно с этим постовым. Ссылаясь на карантин, дотошно проверяет документы, громко вслух, произнеся место проживания адвоката: улица Чатырдагская…

Взмахом жезла постовой остановил поток, чтобы пропустить пожарную машину, следующую следом за каретой «скорой помощи». Ехали они с ярко зажженными фарами, сигналя маячками.

Проехав мимо трех или четырех постов, машины остановились, не выключая сирены. Постояли считанные минуты ровно столько, чтобы их могли разглядеть работающие на поляне, и как по команде поехали дальше.

«Что это? Психотическое давление на краснорайцев?» – подумал с тревогой Дагджи. – И почему-то сегодня дежурит этот конопатый…

И хотя между демонстративными маневрами пожарных и санитаров, совпавших по времени с дежурством постового, Дагджи не усмотрел прямой связи, тревога все же, не покидала его.

«Стал мнительным… от усталости», – успокаивал себя адвокат, на которого, действительно, навалилось куча дел. И сон не более четырех часов, когда, сидя на кухне, расшифровывал собственные беглые каракули, страница за страницей работая над рукописью «Политические процессы над активистами национального движения в Узбекистане» – ведь в судах, где Дагджи выступал помощником адвоката, а в последние годы перед возвращением в Крым и адвокатом, было запрещено вести видео-, аудиозаписи и стенографировать ход дела.

Дагджи, занятый своими мыслями, не сразу обратил внимание: те же машины пожарных и «скорой помощи», сделав круг по площадке справа от поляны протеста, стали возвращаться обратно, направляясь в сторону Алушты. Все также остановились на виду панорамы Красного Рая, с невыключенными фарами и проблесковыми маячками. И через пару минут поехали обратно.

Видя, что Дагджи машинально, доставая блокнот из портфеля, записывает, сам не ведая почему, номера этих машин, постовой резко махнул жезлом. Со скрежетом подпрыгнув, затормозила легковушка с помятыми боками.

– Отвезешь адвоката, – указал жезлом в сторону Дагджи, – уважаемого человека на улицу Чадырдагской. Все! Без разговоров!

– Этого татарина? – попытался было возразить водитель в мохнатой казацкой шапке.

– А чем он тебе не нравится? Высокий, статный, красавец, – широко распахнул дверцу машины постовой, приглашая в кабину Дагджи.

Кивнув в знак благодарности постовому, Дагджи протиснулся в кабину и ехал в полном молчании под неодобрительные взгляды водителя в переднее зеркальце.

Благосклонное внимание вечно подозрительного постового не только не успокоили Дагджи, наоборот, внушали уверенность: все эти маневры машин пожарных и санитаров предвещают подготовку нападения на Красный Рай, и посему, еще поднимаясь по лестнице к своей квартире, адвокат решил возвращаться на поляну, объяснив все жене Наргизахон, заодно прихватив с собой фотоаппарат…

«Были погромы десятков «полян протеста», столько возвращенцев избито, покалечено, унижено, арестовано. И никто за это не ответил в суде, – подумал Дагджи…

Переходя по шоссе к краю поляны, Дагджи снова попал в поле зрения конопатого постового. Приподняв от недоумения рыжеватые брови под стать густым усам, страж порядка инстинктивно повертел жезлом и отвернулся, топнув ботинком по асфальту, как бы говоря: странный татарин, все ему неймется… Может, кого-то хочет засудить на поляне из своих, кто торгует землей под мазанки… Впрочем, навряд ли – татарва держится друг за друга крепким узлом: и вороватые, и их адвокаты…».

Едва темнеет, поляна как по команде освещается насквозь, да так, что и мышь не пробежит незамеченной. Сегодня, показалось Дагджи, в прожектора еще добавили огня так, что вблизи резало глаза.

В отличие от делового, размеренного дня, прерванного лишь на пару часов ликованием краснорайцев по поводу прибавления к их семейству младенца Ильяса, сейчас движение по поляне убыстрилось. Мимо Дагджи шагали взад-вперед мужчины, неся на плечах лысые, вспоротые покрышки, складывая их рядами вдоль линии леса и на противоположной стороне, ближе к шоссе.

Дагджи посторонился, прижавшись спиной к старому, дощатому вагончику, пропуская мужчину, шагающего под тяжестью двух канистр с резким запахом бензина.

Вагончик был облеплен рукописными объявлениями: «Сбор в 19 часов на беседу: убийство ребенка (аборт) – большой грех для мусульманки. В беседе принимают участие Айшэ Устабаши и Осман Мамут». В «Кутубханэ» поступили книги Исмаил-бея Гаспринского «Русское мусульманство», «Три мушкетера» – автор А. Дюма», чуть ниже: «Штаб просит экономить воду. В случае ее отсутствия тахарат – омовение перед молитвой разрешено делать песком – таяммум», «Во времянке № 8 бесплатно чинят обувь и делают стрижку».

Пока Дагджи вчитывался в эти незамысловатые объявления, его не покидало ощущение, что и из дощатых стен вагончика также доносится запах бензина.

Среди этих объявлений, предложений, увещеваний, написанный вкривь и вкось, резко выделялся красками плакат, отдельно висящий сбоку вагончика: румянощекая колхозника в вышиванке на фоне густого пшеничного поля, и надпись: «Ти – хлiбороб, одвiку свiт не знав Почеснiшoï,  вдячнiшoï справи. Ори i ciй! Хай перша борозна, Початком буде подвигiв i слави».

Вернувшись в Крым уже без малого год назад с женой и дочерью из Узбекистана, Дагджи никак не мог побороть в себе ощущение, что он в другой стране. Лишь услышанная украинская речь или такие плакаты советских времен, действовали отрезвляюще.

Сосланный с семьей в четырехлетнем возрасте, Дагджи по мере взросления, учебы в школе, на юриста в институте, так вжился в узбекский быт, обычаи и условности, что женитьба на однокурснице, коренной узбечке, казалось его окружению и престарелым родителям чем-то само собой разумеющимся.

И на фоне тамошней жизни все, что он увидел, вернувшись в Крым, который казался ему в мечтах прежним, из детского далека, остудила его не только суровостью жизни и окружающего ландшафта – чужие, даже по внешнему виду дома в селах и городах, с иными названиями и постоянное стремление указать возвращенцам, что они на родине не нужны, пришлые здесь хозяева, и они решают, каким быть Крыму. И плакат, который попался ему на глаза: колхозница в вышиванке среди тучного поля, как бы говорил обо всем этом языком, хотя и немым, но выразительным.

Дагджи, работая в Узбекистане в судах по защите автономистов, сам проникся их идеями, убежденный, что при прежнем, довоенном, устройстве Крыма, с правами коренного населения лишь можно возродить родину во благо всех его жителей, ибо автономия – синоним участия во власти тех, кто сейчас чувствует себя изгоями на десятках «полянах протеста»…

Мысли Дагджи были прерваны барабанной дробью вперемежку со звуками трещотки. Повернувшись, столкнулся лицом к лицу с Нурфетом, ставшим накануне счастливым отцом. Высокий, в легкой куртке, он остужал себя вечерней прохладой, ударами по накаре, свивающими на груди, и погремушкой – чалпара, оглашающей воздух позывными сигналами.

– Хозяева, перебирайтесь на ночь в палатки, – извещал Нурфет под барабанную дробь, усиливая ее скрежетом погремушки на длинной ручке. – Есть опасность, что пустят трактора на мазанки… А женщинам с детьми и пожилым безопаснее пережить нападение в лесу… – И, заметив Дагджи, ничуть не сбавил тон, будто обращался и к нему. – Когда сдам пост, уйду с Ильясом и детьми также в лес… Береженого бог бережет, – любят повторять казаки-дружинники, хотя сами же нас не очень берегут, – усмехнулся Нурфет в седеющие усы.

В ответ из времянки донесся недовольный старческий голос:

– И вчера нас предупреждали о погроме, и позавчера, и неделю назад, но пронесло, хвала Аллаху…

– Где ваш пост? – поинтересовался Дагджи. – Уходите с Ильясом, я вас заменю…

Нурфет, широко улыбнувшись при упоминании своего младенца, вынул покрытые ржавчиной карманные часы и поднес циферблат к глазам Дагджи:

– Сейчас восемь, через час сдам пост сменщику… Вам, озабоченному выдворением нашего Партизана из зиндана, не пристало ходить с погремушкой у каждой палатки… На дежурство вышла вся молодежь Красного Рая… – И все еще переполненный ощущением счастья от рождения сына перевел разговор, перечисляя ритуалы, связанные с этим событием: – Помнится, моя мама, покойница, говорила: на седьмой день обязательно сбривают волосы младенцу и закапывают их в землю… Можно совместить этот день с акикой… А потом дальше – обрезание по нашему обычаю…

Выражение Нурфета, приправленное узбекским словом – «зиндан», странным ходом мысли напомнило Дагджи о признании эколога Модеста Ивановича – невольного свидетеля наезда на женщину на зимней дороге.

В любом месте и при любых далеких от судебных дел обстоятельствах, всякое упоминание о деле Куку Партизана давало адвокату новый толчок к поиску верного решения, что он и отмечал быстрым крупным почерком на бумаге. И самым укромным местом для записи в блокноте Дагджи избрал палатку «Кутубхане», где в этот поздний час не оказалось никого.

Электрогенератор, гудевший где-то в соседней времянке, то приглушал свет лампочки над столом, то через паузу снова прибавлял, хотя и не создавал уютную атмосферу для работы. Но само присутствие книг, аккуратно сложенных на дощатых полках, создавало творческую тишину и покой.

Прежде чем приняться за текст выступления на завтрашнем суде, Дагджи полистал несколько книг. Между красочно иллюстрированными книгами «Муха-Цокотуха» Корнея Чуковского и «Дядя Степа – милиционер» Сергея Михалкова было втиснуто склеенное под одной обложкой рукописное издание «Информационный бюллетень инициативной группы крымских татар имени Мусы Мамута», при одном прикосновении к которому в памяти Дагджи всплыли суды, в которых принимал участие.

Дагджи вынул увесистый том Бюллетеня, полистал и положил рядом с собой на стол, желая извлечь оттуда факты и сведения, годные для защиты Куку Партизана – ведь он, как и Муса Мамут, добивался права жить в Крыму в одни и те же годы, преследуемый как изгой и преступник…

Как человек увлекающийся, одержимый, Дагджи желал тут же проверить мелькнувшую догадку, спешно вынул из портфеля письменное описание вскрытия патологоанатома, расправил и разложил перед собой бумаги. Рядом положил схему отрезка дороги, где произошел несчастный случай и длину тормозного пути машины, сбившей несчастную женщину. Погибшая – возвращенка из Узбекистана, сорока восьми лет, по найденному при ней еще советскому паспорту – Мамуре Махсуди…

«Какая нелепая смерть, – подумал Дагджи, всматриваясь в затемненную, нечеткую фотографию женщины, переснятую и увеличенную из паспорта, – Наверное, как и все в первые годы изгнания, пережившая тиф, малярию, гибель родных и односельчан… смерть будто преследовала ее, чтобы настигнуть на родине… по дороге в одну из «полян протеста»…

Мысли его были прерваны вошедшей в «Кутубханэ» девушкой-подростком, от смущения чуть не уронившей из рук книгу. Извинившись, она поправила красную феску на голове, надетую по случаю вечерней прогулки со сверстниками. Дабы не мешать ей сосредоточится в выборе книги, Дагджи делал вид, что увлечен своим делом, хотя время от времени поглядывал за читательницей.

Она бросила взгляд на полку, видимо, давно приметив нужную ей книгу, вынула довольно потрепанную, читанную-перечитанную ее сверстницами роман «Мадам Бовари» Флобера, и, раскрыв журнал на столе, детским, неуверенным почерком написала напротив своей фамилии – Эбабиль Ташчы – «Прочитала книгу «Три мушкетера», очень понравилась. Взяла «Мадам Бовари», верну в срок… » – и быстро устремилась к выходу, прижав книгу к груди…

Что-то не хватало во всех этих экспертизах, какой-то логической связи, которую Дагджи не мог прощупать. И посему все отвлекало его, тревожило.

Со стороны леса он услышал позывные подростков, посланных на разведку;

– Чувыч-чувыч-чувыч, – подражающим голосам ночных птиц, готовящихся к беспокойному сну.

Прислушавшись, продолжил писать, страница за страницей, надеясь, это его выступление на суде также займет место на страницах будущей книги как первый процесс с его участием на родине, в Крыму, где доводы следствия, прокуратуры основаны на подтасовках, вымышленных фактах и ничем не отличаются от узбекистанских, коль дело касается подвергшихся изгнанию и возвращению…

От мигающей лампочки слезило глаза. Дагджи вышел из палатки, вдыхая прохладный ночной воздух. Услышав его шаги, из соседней времянки раздался хриплый старческий голос:

– Выключай свет! Притворись мертвой, – на что дребезжащий, старушечий ответил: – Побойся Бога… Я слышу одиночные шаги, а не топот штурмующих. В прошлый раз, когда тебе померещилось, что на нас валит толпа пьяных местных дружинников, я выскочила и наступила на скорпиона… Мучилась до утра, пока медсестра Себия-ханум не извлекла из распухшей ноги яд… У тебя уши почти оглохли, и ты слышишь забитой от страха головой, – так подробно отчитывала старуха своего старика, потому что ей надоело вздрагивать каждую минуту…

Ответ не преминул задержаться:

– Если бы ты с вечера сказала перед сном: «Аузу-би-калимати Ллахи, таматти мин шарри ма-халяк», скорпион бы не коснулся тебя. – И после смачной зевоты старик добавил: – И держи наготове маску для лица, чтобы нападающие газом не удушили… Кто меня тогда будет с утра до вечера пилить? – заключил супруг, хохотнув.

Обычные ночные бдения людей, проживших вместе целую жизнь, сняли с Дагджи тревогу, а звуки смачной зевоты, закончившейся храпом, расслабили адвоката. К этим звукам прибавились и мелодичные трещотки. Фигура в лучах прожектора, отбрасывающая длинную тень между времянками, то ли Нурфета, то ли кого-то еще из дежурных, создавало ощущение бдительной защиты.

Дагджи вернулся к столу в «Кутубханэ», попытался было продолжить писать речь, но строчки слипались, наползая одна на другую. Наклонил голову, чувствуя, как погружается в дремоту – последствия нервозных дней, переходивших в почти бессонные ночи…

Дагджи очнулся, теряя равновесие, как будто кто-то резко вытянул из-под него стул. Плотная черная пелена от брошенной в палатку дымовой гранаты заставила его инстинктивно упасть на пол, чтобы в темноте нащупать фотоаппарат и упавший портфель.

От рокота тракторов на поляне, сливающихся с криками, топотом пробегающих мимо, лаем собак, казалось, что палатка сжалась, сбросив книги с полок на землю.

Просвистевшая неподалеку светошумовая граната заглушила голоса, ненадолго осветив палатку. Прижав портфель к груди, Дагджи выбежал наружу, вспомнив почему-то девочку в феске, которой нападавшие, должно быть, прервали увлекательное чтение «Мадам Бовари»…

Первое, на что обратил внимание Дагджи, нацелив фотоаппарат: зияющие круглой чернотой потухшие прожекторы, обычно по ночам зорко следящие за малейшим движением на поляне. Хаотичные яркие вспышки светошумовых гранат, выстреливаемых то ли из ружей, то ли из сигнальных пистолетов, выхватывали отдельные перепуганные лица краснорайцев, ускользающих от фокуса фотоаппарата в облаках черного и белого дыма. Лишь нападавшие в милицейской форме, обученные ночным вылазкам на поляны возвращенцев, умели ориентироваться в этом хаосе шума, дымовых завес и световых бликов, подчиняясь команде громкоговорителя:

– Приготовить противогазы!

В отчаянии Дагджи бегал взад-вперед, но в быстро сменяющихся кадрах запечатлелись лишь отдельные, не связанные друг с другом эпизоды: бегущая с криком мать с ребенком, ковш трактора, тяжело, с треском опустившийся на крышу времянки, фигура милиционера, размахивающего дубинкой над головой убегающего в сторону леса краснорайца…

Дагджи, возбужденный, нервно выискивал яркую вспышку, которая на мгновения осветила бы поляну, чтобы фотоаппарат запечатлел сценку нападения. Но тень, мелькнувшая из-за полуразрушенной стены времянки, разрисовав на земле нечто со слоновьим хоботом, плеснула в его сторону струю из газового баллончика. Дагджи присел, натянув на лицо шарф, и выронил фотоаппарат. Пробегающий мимо милиционер отшвырнул фотоаппарат ногой куда-то в темноту, прокричав: «Надеть слоники… противогазы!»

Но без фотоаппарата, которым адвокат так и не сумел запечатлеть отдельные сценки погрома, у Дагджи как бы открылось второе, панорамное зрение. При непрекращающихся светошумовых сполохах он видел, как дружинники из ближнего села Кутузовка, пытаясь напасть на краснорайцев со стороны леса, падали, натыкаясь на сигнальные провода, натянутые меж деревьями. Навстречу им уже катили лысые шины, поливая их на ходу из канистр бензином – пламя, едва вспыхнув, бежало вдоль границы поляны, кружась воронкой внутри покрышек.

Не менее впечатляющим выглядело и зрелище танкотракта, в кабине которого сидел, не шелохнувшись, бесстрастный, как мумия, Осман Мамут, лишь касаясь пальцами рычагов. Помимо асретовца Ильвера, восседавшего рядом с Мамутом, еще двое краснорайцев ехали, ухватившись с обеих сторон за двери машины, криками отгоняя трактор кутузовцев, вонзившийся ковшом в ракушечную кладку мазанки.

Танкотракт сделал резкий поворот, увязая в земле тяжелыми гусеницами, и ударив трактор спереди, вывернул его носовую часть. Едва трактор заглох, как краснорайцы, сопровождавшие Османа Мамута, разом оказались возле покореженной машины, выволакивая из кабины водителя и волоча его за ноги к толпе, среди которых мелькнуло лицо Нурфета.

Зрелище так взволновало пятидесятилетнего, утомленного судами  по виду окончательно растерявшего юношеский задор, Дагджи что и он вдохновенно крикнул:

– Осман-эфенди, Алла сагълыгъыны берсин, ватандаш!

И тут же присел, чтобы при свете удаляющейся машины Османа записать сценку пленения тракториста, с виду обычного колхозного дружинника, согнанного на помощь милиции. И едва не оказался под гусеницами другого трактора, выкатившегося из-за соседней мазанки.

Ловко метнув в проем окна шипящую черным дымом гранату, тракторист срезал ковшом часть стены и, развернувшись, поднял ковш над крышей, но не успел ее продырявить.

Из-за завесы дыма с криком: «Айван!» выбежал Энвер-пастабаш, швырнув в сторону машины бутылку. Сразу же после звона разбитого стекла по капоту трактора поползло огненное пятно, растекаясь вдоль кабины.

На крик хозяина протяжным ржанием отозвался Акътабан, и через мгновение конь, фыркая от дыма, двумя прыжками оказался рядом с пастабашем. Пригнулся, принимая к себе на спину наездника. И по его знаку поскакал за трактористом, успевшим выскочить из объятой пламенем машины. Перепуганному водителю даже померещилось, что на нем загорелся комбинезон и, убегая от всадника, отчаянно хлопал ладонями по одежде, будто отмахиваясь от огня.

В сумасшедшую гонку вмешалась и пожарная машина, стоящая в ряду с машиной скорой помощи на краю шоссе. С сигнальным воем двинулась по поляне, за ней, не отрывая бинокля от глаз, наблюдал полковник Воеводкин. Перед его взором Красный Рай худо-бедно, обустроенный для сносной жизни, превращался в груду камней ракушечника от вспоротых ковшами времянок, разрезанных палаток, меж которыми краснорайцы – и стар, и млад – оборонялись палками, лопатами, булыжниками, бутылками с зажигательной смесью…

Воеводкин видел, как, спрыгивая с машины, двое пожарных на ходу размотали шланг. Пустили струю воды на горящий трактор. Машина развернулась, двинулась к толпе краснорайцев, окруживших дружинника-тракториста в засаленном комбинезоне, сбитого с ног. На него навалились двое краснорайцев, чтобы скрутить дружиннику руки веревкой.

Однако ему удалось вырваться из рук разъяренной толпы и вскочить на подножку пожарной машины, развернувшейся обратно в сторону шоссе.

Почти ежеутренне разглядывавший фотографии вертолетной съемки Красного Рая Воеводкин знал каждый штрих в картине поляны – лепку стены для новой времянки, горку глинистой земли на месте рытья колодца, натянутую палатку для возвращенца, принятого накануне в общество краснорайцев. Сравнивая вчерашние и позавчерашние снимки, замечал, как меняются контуры махины – танкотракта, к которой обтачивали, добавляли новые детали Осман Мамут с помощником асретовцем Ильвером.

Видя, как ударом гусениц танкотракт заставил колхозный трактор заглохнуть с поднятым ковшом над крышей мазанки, Воеводкин воскликнул:

– Голь на выдумку хитра…, – скомандовал, – Слоники, вперед! – и, поймав в бинокль лицо Османа, задержал взгляд, припоминая: видел ли он ранее этого возвращенца? Затем поймал в бинокль крупно Ильвера, словно ребенок, радующийся убегающим в рассыпную дружинников, напуганных не только одним видом надвигающейся на них железной махины, но и скрежетом ее гусениц.

Взвод в бронежилетах, обтягивающих милицейскую форму, постукивая для устрашения дубинками о щиты, в касках, прижатых к противогазам, цепью двинулся, тяжело ступая коваными ботинками по податливой после короткого дождя земле.

Наступающие в таком обличии выглядели, как одна большая безликая пугающая масса, и Осман Мамут легким движением руки двинул рычаг скорости. Машина резко рванула навстречу нападавшим.

Дымовые шашки с шипением сомкнули пространство перед носом машины, смешавшись с сизым газовым облаком.

Резкий горячий воздух обжег лицо Османа, пробежав резью в глазах и в носу. Чувствуя, что теряет управление машиной, непроизвольно потянулся к напарнику и едва дотронулся до него, как Ильвер, задыхаясь от кашля, уронил голову на колени, дыша с хрипом.

«Отравили», – мелькнуло смутно в сознании Османа в момент, когда танкотракт, потеряв управление, заехал в свежевырытую траншею для времянки, после чего заглох.

Из распахнувшейся дверцы первым, наклонившись к земле, повалился Инвер. Сел, мучаясь от кашля.

К машине подбежали женщины (на лицах защитные маски) и бросились помогать мужчинам. Кто-то предлагал Осману глотнуть молока, поднося его к посиневшим губам чашку, уверяя, что это снимает отравление, кто-то вытирал влажной тряпкой лицо Ильвера, и лишь по взволнованным голосам можно было понять, что это Тикбаш Айше, хозяйка котла – Шефика, библиотекарь Анифе, Ава Бекташ, медсестра…

Видя, что «гроза трактористов», как прозвали дружинники машину Османа, заглохла, два трактора, пригнанные на подмогу из-за лесной полосы, двинулись по поляне, сбивая ковшами все на своем пути: натянутые меж деревьями лозунги, знамена на флагштоках, самодельные щиты с портретами Мусы Мамута и надписью: «Наш герой»… Ворочали ковшами направо и налево, будто в темноте шарили по углам снесенных времянок, придавливая гусеницами домашнюю утварь – ведра, казанки, тарелки, складные стулья и топчаны, все, что создавало бесхитростный уют семьи краснорайцев.

Воеводкин все еще ревниво наблюдал за всей этой картиной разрушения в бинокль. Приказал включить прожектора. В пелене, оставленной после дымовых гранат, и смешавшись с еще не рассеянным над поляной облаком, создавая ощущение чего-то нереального, хотя Воеводкин и отметил про себя с удовлетворением:

– Чисто сработано… – имея в виду слаженную работу дружинников из Кутузовки и своих омоновцев.

Пред ним в подробностях предстала картина почти обезлюдевшего Красного Рая, откуда большинство возвращенцев с детьми скрылись в лесу. Вспоротые тракторами стены и крыши времянок грудой камней, досок, шифера, ракушечника покрыли ухоженную землю, а рассеченные бока палаток трепетали на ветру странными позывными звуками.

В эту безжизненную картину, застывшую в бинокле, неожиданно ворвался краснораец с всклоченными волосами, падающими на его обезумившие глаза.

Дагджи, заносивший беглыми записями в блокнот происходящее, узнал в бегущем со стороны леса с канистрой в руке Нурфета.

Едва началась газовая атака, Нурфет вместе с женой Румейсой и младенцем Ильясом скрылись в сосновом бору, решив переждать нападение.

После каждого взрыва светошумовой гранаты Румейса вздрагивала, лицо ее искажалось от страха, и она сильнее прижимала к груди завернутого в одеяло младенца. Вслушивалась в слабое, прерывистое дыхание Ильяса, и, боясь, как бы он не огласил лес криком, ходила взад-вперед, всхлипывая от еле сдерживаемых рыданий.

Нурфет, видя страдания жены, не выдержал напряжения и, схватив канистру, выбежал на поляну.

Вид разрушенных времянок, возле которых, не умолкая, лаяли собаки, еще больше подстегивал Нурфетата, еще накануне бывший здесь на ночном дежурстве, сигнальной колотушкой предупреждая краснорайцев быть начеку. Подбежав к Воеводкину, невозмутимо обозревающему все в бинокль, закричал:

– Прекратите! Вы хотите стать убийцей моего мальчика?! Отдайте приказ! Иначе я не отвечаю за себя и за вас! – И, подняв канистру над головой, одним отчаянным жестом, плеснул бензин себе на плечи и под ноги Воеводкина.

Полковник отпрянул назад, машинально прикрыв ладонью погоны, словно боясь, что их сорвут с плеч, и презрительно скривился:

– Еще один Муса Мамут объявился! Ну-ка посмотрим, как ты примешь огонь на себя!

Дагджи, успевший подбежать к ним, вырвал из рук Нурфета канистру, бросив в сторону Воеводкина:

– За этот бандитизм вы ответите в суде…

Воеводкин, оглядывая с ног до головы адвоката с таким видом, мол, откуда взялся этот защитник, нашел, что ответить:

– Не на том ли суде, которого ждет твой подзащитный Куку Партизан? Ха-ха! И где ему светит высшая мера…?

Глава десятая

Едва на горизонте прочертился рассвет, краснорайцы стали возвращаться из леса на поляну. Тихо, ни звука, казалось, даже птицы, встревоженные полуночными звуками и вспышками шума и света в Красном Раю, молча и уныло встречали новый день.

Хотя общая картина на первый взгляд удручала, но когда стали разбираться в деталях, женщины не могли сдержать слез, а мужчины посылать гневные возгласы в сторону постовых вдоль шоссе, медленно и с ленцой размахивающими жезлами в потоке машин.

Среди развалин времянок и вспоротых палаток откапывали домашнюю утварь – алюминиевые чайники, ведра, примусы, бочонки для воды, возле поваленного набок вагончика, где бродил, выискивая что-то Дагджи, отряхивали от грязи и пыли книги и учебники, оловом, не сговариваясь, без чьих-либо призывов, краснорайцы приводили в порядок поляну, восстанавливая свой городок в прежний вид.

Дагджи, пытаясь выглядеть бодро и энергично, лишь после второго обхода вокруг вагончика, наткнулся на фотоаппарат. Чтобы еще раз он не выскользнул из рук, адвокат прикрепил его ремнем к шее и приготовился запечатлеть картину погрома из разных сторон и уголков поляны. Но аппарат не прожужжал ответным звуком на щелчок затвора, то ли заклинившись от удара о землю, то ли из-за отсыревшей за ночь пленки.

Дагджи еще раз потряс аппаратом возле уха, желая услышать хоть какой-то звук. На завтра было назначено слушание в суде по делу Куку Партизана, вспомнилось ему. В вагончике, служившем канцелярией Красного Рая, он видел машинку «Ундервудъ» – ее буквально на своем горбу нес с чужбины журналист Эдип Карабибер, справедливо считая, что изделие 1912 года, в два раза старше своего владельца, достойно занять место в будущем музее «Авдет – возвращение» или «Музея Катастрофы», нечто подобное еврейскому «Музею Холокоста».

Карабибер – высокий, неуклюжий в казахской войлочной шапке на голове, бегал вокруг вагончика, до хруста пальцев, заламывая от волнения руки.

Трое подростков помогли ему поставить вагончик на колеса, и ворвавшийся вовнутрь журналист сразу сел за машинку, со скоростью пианиста проверяя работу клавишей.

– У меня в голове сочиненный за ночь текст «Обращения к соотечественникам гражданам прогрессивных стран» – с нотками торжественности объявил он вошедшему следом Дагджи. – Хочу изложить по часам и минутам трагедию, произошедшую прошлой ночью в Красном Раю… – И, уловив удивление на лице Дагджи, спросил: – А может, лучше сначала Леониду Кравчуку или Николаю Багрову, чтобы были приняты меры против милиции? Или для скорости оповестить их телеграммой?

Зная по адвокатской практике: на подобные заявления чиновники либо отмалчиваются, либо обвиняют обратившихся в клевете, Дагжди не стал гасить энтузиазм правдолюба, лишь посоветовал:

– Может быть, посоветоваться с пострадавшими? – И, глянув на часы, извинившись, заторопился к выходу, уже мыслями находясь в здании суда.

Спешным шагом направляясь через поляну к шоссе, Дагджи замечал, что уныние, которое еще час назад царило среди краснорайцев, сменилось оживлением. Работая подручными средствами, откапывали из-под развалин топчаны, детские коляски, сбивали пыль с одеял, ковриков, расчищали площадки под фундамент для нового жилья, складывая доски и шифер, отмеривая шагами линии для стен и входных дверей…

Уже заново вбивали в землю поваленные столбы с обручами, где под судейством гвардии майора, чемпиона Узбекистана по стрельбе Леммара Арбатлы, разделившись на команды карабахских и тернакских, устраивали соревнования по волейболу, а по утрам совершали легкую пробежку… Когда до шоссе оставалось шагов двадцать, Дагджи услышал, усиленный микрофоном, голос Османа Мамута, призывающего на «Саба намазы»:

– Аллаху Акбар… Хаййа аля-с-салят… Хаййа аля-аль фалях…

Старшая дочь Османа Мамута – Пакизе, едва весть о погроме в Красном Раю дошла до села Партизаны, где обосновались все родичи, в сумерках вышла на дорогу.

Нападения и погромы быстрее радио, передавались из одной «поляны протеста» к другой, хотя эфир предпочитал молчать о таких новостях. Сообщать же о «жареных новостях» под рубрикой «Вести с криминального фронта», было привилегией утренних газет.

Ожидая автобус из Симферополя в Алушту, Пакизе услышала, как какой-то пассажир в засаленном ватнике, для убедительности размахивая гаечным ключам, читал вслух газету, сидящим рядом на скамейке, делая ударение на словах «Красный Рай», с последующими комментариями:

– Татарва совсем взбесилась…

– Нагрянули как орда в Крым… Кто их сюда звал..?

Пакизе не преминула купить в привокзальном киоске газету «Черноморец» и теперь сидела, чуть повернувшись боком к назойливой соседке в автобусе, заглядывающей на газетную страницу. Пробежала глазами по строчкам:

«БАНДИТЫ В КРАСНОМ РАЮ… Сегодня ночью группа татар, поселившихся в «поляне самозахвата» Красный Рай и незаконно удерживающих колхозные земли в течение четырех месяцев, устроили жестокое нападение на жителей соседнего села Кутузовка, неоднократно требовавших от самозахватчиков освободить занятые земли для сельхозработ.

Алуштинский горисполком на протяжении прошедшего 1991 года и года нынешнего трижды подписывал соглашение на двухсторонней комиссии с представителями самозванного Меджлиса из Красного Рая о сроках мирного разрешения проблемы с выделением участков земли самозахватчикам в свободных степных и гористых малонаселенных зонах Крыма, но всякий раз меджлисовцы нарушали достигнутые соглашения, заявляя о том, что земли татарам должны выделяться в тех городах и селах, откуда они были выселены за сотрудничество с немецко-фашистскими оккупантами в годы войны.

Местные власти и работники милиции терпеливо разъясняли самозахватчикам, что за почти пятьдесят лет после их законного и справедливого выселения из Крыма, здесь велось бурное строительство санаториев, домов отдыха для трудящихся, жилья, и плотность населения выросла за это время в три раза, став самой густонаселенной областью СССР, а теперь и Украины. И резонно говорили: «Если вы мечтали вернуться из цветущего Узбекистана, из Ташкента – города хлебного, как удачно подметил писатель Неверов, если вы так любите Крым, почему бы вам не поселиться в неосвоенных, необустроенных районах и превратить их в цветущий сад?

Но нет! Меджлисовские воротилы всякими посулами, обманом удерживают земляков в Красном Раю, потому что превратили землю в пригородной зоне Алушты в объект спекулятивных манипуляций. Правоохранительными органами были выявлены многочисленные факты продажи своим же, татарам, лучших участков под строительство времянок, выдавая им липовые документы о вечном и бессрочном владении купленной землей!!!»

Пакизе так увлеклась чтением, вызвавшим в ней настороженность, а потом и возмущение откровенным враньем газеты, что не почувствовала, как автобус тряхнуло на дороге, перед тем как остановиться у обочины. Играючи, покручивая жезлом, в салон вошел постовой лейтенант, оглядел всех, остановив взгляд на Пакизе Мамут. Сдвинув козырек фуражки на рыжеватые брови, обратился к ней не по чину вежливо:

– Гражданка, куда собрались? Позвольте, ваши документы…

Всякий раз от подобных обращений Пакизе вздрагивала, подсознательно вспоминая дядю Мусу Мамута, замученного упреками, угрозами и оскорблениями людей в форме.

Пассажирка, сидевшая рядом и бросавшая косые взгляды на газетную страницу, поспешно встала, желая освободить проход для выдворения Пакизе из автобуса, уверенная, что та незаконно разъезжает по Крыму.

Лейтенант придирчиво полистал протянутый ему паспорт, остановив тяжелый взгляд на нужной странице:

– Село Партизаны, улица… Все верно, – и еще раз бросив на Пакизе пытливый взгляд, поинтересовался, увидев на ее коленях соломенную корзину: – На рынок?

Пакизе, от неожиданности смутившись, кивнула, и, едва лейтенант удалился, как соседка-пассажирка доверчиво разоткровенничалась:

– Дом вы купили у наших, украинцев? – И не дожидаясь ответа, добавила: – Мы было продали вашим татарам пристройку к дому, но им не узаконили, пришлось мытарям возвращать деньги…

Пакизе снова углубилась в газету, но после этой сценки, внимание скользило лишь между строк, ухватывая общий смысл произошедшего в Красном Раю. Мол, селянам из Кутузовки надоело ждать, пока татарва снимет свой табор из «поляны самозахвата» и направиться в безводную степь, а на календаре посевная. Двинулись на тракторах, но мирных селян татары встретили огнем, поджигая машины, избивая и калеча пришедших на свои законные земли… Лишь вмешательство милиции предотвратило массовое побоище и кровь, которую так жаждали татары…

Пакизе, едва ступив на поляну и окинув ее взглядом, сразу оценила масштаб побоища. Хотя и привыкла к тому, что газеты во всем винят возвращенцев, но в первые минуты, засомневалась: в ту ли поляну приехала? Так разительно отличалось написанное от увиденного!

Пакизе подоспела как раз к окончанию молитвы и, присев в сторонке, слушала, как отец слабым, надтреснутым голосом вел послемолитвенный разговор – хутбу:

– Пророк Мухаммад, мир ему и благословение Аллаха, говорил: «Вся земля – мечеть, и Господь видит нас, молящихся, отовсюду, так что не смущайтесь, собираясь вместе там, где под ногами твердая почва и нет грязи и мусора…».

Глядя на бледное, изможденное лицо отца, еще не оправившегося после отравления газом, вспоминала, каким родитель вернулся в Баяут с печальной вестью о гибели брата Мусы Мамута, как переживал за то, что при его жизни по разным причинам не был по-родственному близок к младшему брату, и как равнодушный к вере предков стал тайком посещать дом местного, загнанного в подполье имама Мирза-хаджи. И даже изредка, когда рассказывал о прерванном отдыхе в сочинском санатории, у него прорывались нотки вины: мол, когда он, расслабленный, прогуливавшийся в пестрой курортной толпе, родной брат – Муса отчаялся, подойдя к черте, после которой жизнь его превратилась в подвиг в глазах его земляков.

– Упомянем заодно и наших пророков Хизри и Ильяса, которые посетят нас сегодня и своим животворящим духом помогут возродить из руин наш Красный Рай, – продолжал Осман Мамут, смахнув пот со лба. – Ведь то, что было разрушено ночью – наше временное жилье, и, воздвигая его, каждый из нас мечтает построить на его фундаменте наш традиционный родовой дом крымтатарской семьи, внешней красотой и внутренним убранством, непохожий на жилье других и своей архитектурой вписывавшейся в красоту нашего Крыма, столь непохожей и разнообразной в цветущих долинах и вдоль морских берегов, на горных склонах, которыми так восторгались все, кто бывал у нас в гостях… И разве каждый из нас не мечтает, чтобы рядом с его домом была построена мечеть, не уступающая по красоте и изяществу мечети Бейбарса, Джума-Джами, Муфтий Джами, Хан-Джами… – Осман Мамут закашлял, глубоко вдыхая воздух, и Пакизе, которая чувствовала, что от возбуждения, отец еще больше слабеет, пересела поближе, чтобы отец ее заметил.

– Если мы не будем жить с такой мечтой, то можем после всех злоключений, выпавших на нашу долю, остаться в истории не народом великих предков, а пастухами, перегоняющими стада овец из одного края Дашти-и-Кипчак до другого… Ведь времянки, самострой, который легко обратить в пыль – лишь наша метка, наш знак, свидетельство того, что мы вернулись и будем стоять крепко двумя ногами, непоколебимо на нашей земле… Помянем в своих молитвах и родившегося на этой земле младенца Ильяса…

В ответ сидящие кругом в один голос воскликнули:

– Амин! – съежившись и помрачнев, потому что многие из молящихся были свидетелями, как возле времянки Нурфета просвистела и сотрясла стены мазанки шумовая граната. И как в полумраке возникла фигура Румейсы с младенцем, прижатом к груди, и как тень, бегущего следом Нурфета с канистрой в руке, прочертилась сквозь газовое облако по тропинке к лесу.

– Аллах дал испытание младенцу и роженице, но испытание это обернется благом, ибо Господь желает укрепить их дух и здоровье, – продолжил Осман Мамут, и последние слова его снова одобрили хором: «Амин!».

– Ильяс послан нам праотцом нашим Адамом с поручением: беречь младенца как зеницу ока, ибо от него пойдет восполнение нашего народа, потерявшего при последнем по времени изгнании почти пятьдесят лет назад, треть, а может быть и половину своей численности… – Осман сделал паузу, чтобы глухо откашляться мокротой, и тут взгляд его ослабленный, сквозь пелену, поймал фигуру Пакизы, сидящую прислонившись спиной к полуразрушенной стене мазанки.

Присоединив свой голос к общему возгласу: «Амин!», Осман, насколько слабость позволяла ему держаться прямо и бодро, направился к дочери…

Пакизе, сидя под уцелевшим навесом, вынув из корзины бутылку молока, умоляла отца:

– Пожалуйста, выпейте… На вас лица нет. – И, приложив бутылку к губам, причмокивала: – Пока свежее, парное. – И, чтобы смягчить сердце главы семьи мыслями о доме, продолжала подробно рассказывать, кто из домочадцев, чем занят, и особенно Сеит-Яхья, – в отсутствии других мужчин отец оставил как главу дома, хотя и частенько, особенно перед отъездом в Красный Рай, упрекал в склонности к лени.

– Нет, нет, – запротестовал Осман, отстраняя рукой бутылку. – Это для младенца Ильяса… Знаешь, мать его Румейса, так перепугалась штурмовиков, не за себя, а за сына, что потеряла молоко… Айше-ханум, окликнул он женщину, проходящую мимо: – Айше-ханум Дюльбер…

Женщина приблизилась к навесу, поправив платок на седых локонах и переводя тревожный взгляд от отца к дочери.

По ее глазам Осман понял, что Айше отправлялась на поиски целебных трав в лес для отвара младенцу и его матери, которые так же надышались газов во время атаки. Передавая травнице молоко, добавил:

– ИншаАлла, чтобы помогло… Это Ильясу…

В след удаляющейся Айше Осман пояснил Пакизе:

– У Айше и у ее мужа Амета Гонджара в числе немногих уцелела времянка, лишь выбило окно. Амет затянул его пленкой и перевез к себе Румейсу с Ильясом… Айше, врач-гомеопат, хорошо разбирается в травах и минералах… – И умолк, потянул носом воздух, кашлянул: – Не чувствуешь запах серы?

– Нет, не чувствую, – вдохнула воздух Пакизе, оглядывая все вокруг, будто приехала в Красный Рай впервые.

– А что ты чувствуешь? – В голосе отца прозвучали капризные нотки.

– Будто попала в только что занятую поляну, люди ходят взад-вперед, не зная, с чего начать… – Пакизе умолкла, сжав губы от обиды…

– Да, как после бомбежки… – Осман снова потянул носом воздух и сказал, показывая на голову: – Значит, запах газа засел у меня вот здесь… и еще не выветрился…

Тихая, доверительная беседа была прервана появлением второго водителя танкотракта – асретовца Ильвера с каким-то фолиантом в руке.

Прихрамывающий на левую ногу Ильвер был так увлечен чтением, что не сразу заметил, как из его рук выпали пожелтевшие машинописные листы, собранные под картонной обложкой.

– Нашел среди литературы нашей разрушенной библиотеки… «Информационный бюллетень инициативной группы крымских татар имени Мусы Мамута», – с долей торжественности прочитал он, подогнув раскрашенную коричневую обложку…

Продолжая бегать быстрым взглядом по полустертым от времени забитыми клавишами машинки строчками, Ильвер сел под навес и воскликнул:

– Слушайте, вот что пишет Бюллетень в августе одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, то есть почти десять лет назад… – И продолжил читать чуть сдержанным голосом: – В июле этого года в Крым из Ангрена Ташкентской области прибыла семья Джемилева Эдема из четырех человек. Они купили за десять тысяч рублей дом в селе Яркое Поле Кировского района. Но оформить сделку нотариальные власти отказались. С первого дня прибытия в Крым их постоянно навещают работники милиции, угрожают выдворить из Крыма насильственно, если они не возвратят дом бывшему владельцу и не покинут село. Особенно свирепствует начальник паспортного стола майор Яковчук В.П. Джемилев Эдем и его супруга Суваде с высшим образованием, оба инженеры-строители, но их отказываются принимать на работу даже простыми строителями… Вот так! – Заключил Ильвер дрогнувшим голосом и напряженно оглядел руины вокруг навеса, будто ища что-то. – Эдем и Суваде из Ангрена – наши соседи, добрые люди! Мы ведь вместе росли… Где они теперь, на какой из полян протеста?

– Майор Яковчук? – В этом месте внимание Османа Мамута рассеялось. – А как же звали того, кто не давал жить брату Мусе? – Пытался вспомнить: кажется, Сапрыкин… Да, лейтенант, высадивший меня из автобуса на пути к дому Мусы, что стало поводом для знакомства с Куку Партизаном… и вот через десять с лишним лет позвавшим меня сюда, в Красный Рай… Каково сейчас Усеину? Ведь завтра суд, ИншаАлла, все будет хорошо…

– Да, мало что с тех пор изменилось, – глухо откликнулся Осман, перевязывая шарф на шее. – Мы по-прежнему изгои на своей земле… Не знаю, помнишь ли ты Ильвер: в прошлом году, чтобы подсластить нам пилюлю перед референдумом, который отвергли возвращенцы, требуя Ленинской автономии, Киев спешно принял Закон о реабилитации депортированных…

– Как же не помнить, – живо откликнулся Ильвер. – Тогда мы стояли в Асрете, стенка на стенку с милицией…

Разволновавшись воспоминанием, Ильвер вскочил и шагнул взад-вперед.

– Помнится, во время стояния на площади Грибоедова мы обсуждали на повышенных тонах сей Закон и единодушно решили: обнародован он ради формы, фразы обтекаемые, даже юрист Дагджи ничего не смог нам растолковать… словом, не такой реабилитации мы ждали, не за то боролись на чужбине, – Осман в сердцах махнул рукой. И, повернувшись к смиренно сидящей дочери, улыбнулся: – Я как чувствовал, что ты сегодня приедешь… Написал в Симферополь, в высокие кабинеты… Мол, разъясните: положено ли нам по Закону о реабилитации денежные выплаты за оставленные дома, имущество, скот 18 мая сорок четвертого года? Вернулись, в домах – чужие, все разграблено, распродано, скот поеден, наши сады и оливковые рощи, виноградники – все под нож… А на что нам заново обустраиваться? Заработка нет, просим работу – всюду отказ… Пусть мне ответят на домашний адрес, в Партизанах… Ведь из всех краснорайцев один я законно в Крыму, у остальных адрес как в том рассказе – «на деревню дедушке»… – И, вынув из кармана куртки конверт, протянул Пакизе. – Здесь адрес: Симферополь, улица Богдана Хмельницкого, дом четыре… Вручи прямо в канцелярию…

– Все верно вы решили! – поддержал идею Ильвер и, засунув машинописный фолиант подмышку, отошел. – Вы здесь пока общайтесь по-семейному… Я полистаю Бюллетень, может, еще кто-то попадется из друзей и знакомых…

– Только недолго, – в голосе Османа прорезались строгие нотки. – Нам надо еще с машиной повозиться, тягу проверить… – и натянул сползающий с шеи шарф.

И только теперь Пакизе заметила у самого подбородка отца синие пятна, которые скрывала борода. В глазах ее блеснуло сочувствие:

– Отец, что у вас с шеей? Пятна, волдыри? Отчего?

Осман машинально прижал бороду и снова со свистом потянул носом воздух:

– Неужто ты не чувствуешь запах серы?

Пакизе догадалась: вздутие и пятна на коже отца – последствие газовой атаки, о которой в прочитанной ею газетной статье ни слова. Решительно поднявшись с места, сказала:

– Отец, я поеду в Алушту за лекарствами. И заодно посоветуюсь со знакомой докторшей Мерзие-ханум Кашка… Вы должны помнить ее, она из Баяута…

– Не надо! Не надо! – эмоционально замахал руками Осман. – Айше Дюльбер сделает травяной настой, перед сном – примочки… Помогло многим нашим… И даже младенец Ильяс перестал хныкать… Золотые руки у Айше. – И по какой-то только ведомой ему ассоциации добавил сочувственно: – Жаль, что Господь не дал ей своих детей… Зато она и прекрасная детская швея, шьет чепчики, распашонки, фески. А искусство врачевания ей перешло, думаю от самого Лукмана… – И чтобы не возвращаться больше к этой теме, взял дочь под руки и повел ее в сторону шоссе вдоль заново сложенной стены разрушенной мазанки…

Глава одиннадцатая

Адвокат Дагджи не был удивлен, когда у здания суда в Алуште увидел толпу возвращенцев с транспарантами, ставшими все эти годы несменяемыми лозунгами-требованиями, обращенными к властям: «Требуем освобождения политзаключенных», «Верните нашу землю», «Родина или смерть». И над полотнищами, натянутыми над головами протестующих, – байрак с тамгой в виде весов на голубом фоне, символизирующий равенство и справедливость.

Любое, даже мало-мальское значимое событие – выселение из купленного крымцем дома, штраф за пребывание в Крыму без разрешения милиции, заключение под стражу на традиционные пятнадцать суток возвращенцы сплоченно пытались использовать для протестных собраний.

Крымцы за почти полвека вне родины выработали различные формы, часто спорные и противоположные по признанию их права на возвращение в Крым. И теперь по возвращению даже такие противостоящие группы активистов, как «автономисты» и «мубарекцы», позабыв былые распри и споры, вновь обрели чувство единого народа, действующего согласованно в условиях притеснения и беззакония.

Сегодня же в алуштинском суде рассматривалось не рядовое дело о выселении и штрафе, а решалась судьба известного на весь Крым борца – Усеина Куку Партизана, державшего оборону в Красном Раю, стойкостью обитателей которого воодушевлялись на десятках других «полянах протеста»…

Милиционеры, растянувшиеся цепочкой между толпой возвращенцев и массивными, обитым железом дверями суда, в здании с четырьмя колоннами колониального стиля, не обращали внимания на шум и гвалт собравшихся. Переговаривались, отпуская шутки в сторону беременной женщины с характерными чертами лица крымчанки-степнячки, пришедшей с двумя детьми, размахивающими маленькими с тамгой флажками…

Все ненадолго напряженно умолкли, когда у двери с правого торца остановилась машина. Судья – маленькая, с раскосыми глазами, скуластая женщина, деловито держа канцелярскую папку, быстро проникла в зал заседаний.

В зале на своих отведенных местах уже сидели прокурор с запоминающейся фамилией – Тесак, адвокат Дагджи, эколог Модест Иванович, для солидности нацепивший на нос тяжелые очки, лейтенант Адам Военный – оба вызванные по делу свидетелями… третий, важный свидетель Бережной, запаздывал…

К скамье, где сидели свидетели, приставлен стол, коричневый лак с которого был стерт ногтями нервных участников предыдущих слушаний, другим боком прижатый к металлической клетке. С появлением судьи в камеру из боковой двери двое людей в форме втолкнули подсудимого и, вытянувшись, застыли по обе стороны клетки.

Подсудимый Усеин Куку, слегка осунувшийся, но державшийся прямо, с независимым видом, быстрым движением глаз прошел по лицам сидевших в зале и сел. Шагнувший к клетке Дагджи пригнулся, чтобы высказать подсудимому напутствия.

справедливость

Секретарь суда – высокая блондинка с чувственными губами, переглянувшись с Тесаком, наклонилась к судье, сообщив ей, что свидетель Бережной пока отсутствует. Как будто удивленная этим судья, прищурив глаза, кивнула, давая понять: можно начинать без Бережного.

После обычных досудебных формальностей с перекличкой фамилий присутствующих, и в каком качестве они представлены на суде, а также и прочими формальностями, входившими в обязанности секретаря, судья, полистав папку с бумагами, объявила о начале заседания.

Судья Эмза Андреевна Тымхой лишь недавно была назначена работать в Крыму, и дело Партизана было вторым или третьим в ее нынешней практике с двумя осужденным и одним оправданным.

Судья, с необычным для местного слуха именем – Эмза Тымхой, была уроженкой не то заполярного круга, не то земель вечной мерзлоты, и посему на новом месте службы ей было все интересно – люди, обычаи, цвет моря, карликовые сосны. И как представительница малочисленного, вымирающего народа юкогир с крайнего Севера ее приманивало все, что касается крымских татар – их южный, протестующий темперамент, кухня, славящаяся чебуреками, фольклор…

Прокурор Тесак, полноватый мужчина, с грубыми чертами лица, с начала карьеры занимался исключительно делами возвращенцев – крымских татар – штрафы, выселения, а то и лагерь для наиболее строптивых нарушителей паспортного режима, за что стал притчей во языцах, типа «Тесак так обстругает, что лишь кости останутся…».

Сейчас, с ходу поддержав доводы следствия и вкратце изложив суть дела, предложил назначить подсудимому Усеину Бекировичу Куку наказание в виде лишения свободы на восемь лет в колонии строгого режима за убийство гражданки Мамуры Махсуди, без определенного места жительства, совершив наезд на шоссе Феодосия – Симферополь у села Донское, после чего скрылся, оставив пострадавшую умирать на студеной дороге.

Вся четверка – Куку Партизан, Дагджи, Военный, Модест Иванович – с первых минут заседания, делавшие вид, что незнакомы друг с другом, переглянулись. Тесак же, не медля, протянул судье лист с всевозможными измерениями, тестами, схемами тормозного пути машины, выводами криминалиста, патологоанатома после вскрытия в морге. И, видимо, желая показать судье эрудицию, добавил:

– Анатомия от греческого «анатоме», что значит по-украински – рассечение…

Видимо, посчитав, что это намек на незнание жителями ее родного Заполярного Круга правосудия эллинов судья недовольно парировала:

– Товарищ прокурор, ваше, не имеющее отношение к делу уточнение, лишь отвлекает суд от главного, не так ли?

Секретарь напряженно глянула на Эмзу Андреевну, не зная, вносить ли ее реплику в стенограмму.

Прокурор в ответ лишь сжал губы. Воспользовавшись паузой, Дагджи отошел от клетки, где что-то втолковывал Куку, и протянул Эмзе Андреевне лист, вынув из папки.

– Уважаемый суд! Разрешите, еще одно, на сей раз повторное, заключение независимого патологоанатома касаемо точной даты наезда на погибшую…

– Адвокат, не нарушайте ход суда, – упрекнула председательствующая Дагджи, прежде чем взять протянутый лист. И, чуть повысив тон, объявила: – Прошу, прения сторон…

После недолгой, напряженной паузы Тесак пожал плечами, поправив погоны на мундире: мол, к чему долгое разбирательство, итак, все ясно.

– Как я уже отмечал, прокуратура полностью поддерживает выводы следствия… о виновности этого господина, – густым басом Тесак усилил жест рукой в сторону клетки, и Модесту Ивановичу даже показалось, что металлические прутья ее издали тихий звук. – Это среди татар в порядке вещей: гнобить невинных людей, даже своих сородичей как эту несчастную на дороге, незаконно захватывать общественные земли, называя место разбоя «полянами протеста». А там по нашим данным вожаки перепродают своим же незаконно захваченные участки, заметьте! не свою собственность, а общественную землю… Вокруг мазанок утроили стихийные рынки, торгуя своим же втридорога: цемент, ракушечник, топоры и грабли… И один из таких заводил-вожаков подсудимый Куку, который, не имея боевых орденов и воинских заслуг, назвал себя партизаном-самозванцем… для того чтобы, возможно, скрыть свое сотрудническое холуйство с немцами…

– Почти все, о чем вы сказали, не имеет отношения к данному делу, – потирая монголоидные глаза, прервала Тесака судья.

Тесак тяжело сел, приглаживая левой рукой погоны на плече. И, воспользовавшись паузой, Дагджи резко поднялся, выпрямив осанку.

– Уважаемый суд! Из-за отсутствия доказательств виновности подсудимого о наезде на дороге прокурор пытается придать делу сугубо политический подтекст, рассуждая о «полянах протеста», намекая на возможное сотрудничество моего подзащитного с немецкими оккупантами в годы войны и прочее, прочее… Пусть это все останется на совести прокурора… который изучая биографию подзащитного, должен был обратить внимание на то, что Усеин Куку награжден медалью «Партизан Отечественной войны I степени»…

Судья спешно полистала дело, и, видимо, найдя подтверждение слов Дагджи о награде Куку Партизана, кивнула, не глядя в зал… Заметив ее одобрение, Дагджи, слегка повысив голос, продолжил:

– Уважаемый суд, прошу обратить внимание на выводы патологоанатома… и в каком промежутке времени случился наезд… Между четырнадцатым и двадцатым декабря прошлого года – это важно. И все мои доводы о невиновности подзащитного в основном связаны с событиями между этими двумя датами… У меня все по этому вопросу.., – заключил Дагджи и шагнул к металлической клетке к сидевшему в смиренной позе Куку.

Объявив о допросе свидетелей, судья первым назвала фамилию Модеста Ивановича Безденежного.

Услышав, что обращаются к нему, ушедший было в свои невеселые мысли, Модест Иванович вздрогнул и поправил очки, опустившиеся к кончику носа. И скороговоркой выпалил:

– Клянусь говорить правду и только правду, понимая свою ответственность за ложные показания…

Судья, с интересом разглядывая свидетеля, показавшимся ей чудаковатым интеллигентом не советской закваски, вежливо поинтересовалась:

– Судя по вашему поспешному заявлению об отказе от ложных показаний, вы? наверняка, частый завсегдатай таких мероприятий?

Модест Иванович упрямо повел плечами:

– В отличие от прокурора Тесака, я законопослушный гражданин, отличающий ложь от правды… Кстати, все дела, которые я направлял в прокуратуру о беспощадном уничтожении флоры и фауны Крыма, Тесак оставлял без внимания, – метнул он взглядом в сторону прокурора.

Адам Военный, все это время сидевший в расслабленной позе, опустил голову, чтобы скрыть улыбку. И услышал реплику судьи:

– Свидетель защиты, ваши рассуждения о флоре и фауне не имеют отношения к рассматриваемому делу… Прошу по существу…

Модест Иванович удивленно поднял брови и? немного успокоившись, продолжил, каждое свое слово подчеркивая взмахом руки:

– Так вот… Я гостил у знакомого дантиста в селе Беш-Терек, по-нынешнему Донском… В одиннадцатом часу ночи Серафим Серафимович, так зовут дантиста, внимательно осмотрев мою нижнюю вставную коронку, проводил меня до калитки…

Модест Иванович кашлянул, сделав паузу, и в тишину зала проник гул толпы у здания суда через приоткрытое окно, что позволило рассказчику вспомнить детали:

– Я вышел на трассу, чтобы поймать попутную машину до Алушты… Впереди себя заметил у обочины силуэт женщины с котомкой в руке, в свете фар приближающейся машины – стройную, высокую, в длинном до пят платье, какие обычно носят целомудренные крымчанки… Подумал: возвращенка в поисках пристанища… – И, снова закашляв, уточнил: – Наши-то казачки к тридцати годам безобразно полнеют, не закусывая после самогона…

Судья, доселе читавшая какие-то бумаги, подняла голову и поправила плечи и грудь, видимо, довольная своей хрупкой фигурой, заметила:

– Продолжайте, но без этих подробностей о казачках…

Модест Иванович нахмурился, но заметив, как Куку Партизан слушает его, держась обеими руками за металлические прутья клетки, кивнул ему, потирая лоб:

– О чем это я? Так-так, вспомнил… Женщина, как и я, поднимала руку, но машины не останавливались… Вдруг, помнится, повалил густой снег, и гражданка из-за пелены снега потерялась из виду… Мимо проехала машина марки «Волга», но и она не остановилась на мою просьбу… Решил догнать попутчицу, думая, что вдвоем веселее шагать вдоль шоссе… Но не успел ее догнать, вдруг слышу: резкий визг тормозов и глухой стук. Думая, что «Волга» остановилась, чтобы подвести женщину, побежал вперед. – Снова мучаясь долгим стариковским кашлем с хрипом, Модест Иванович спросил судью: «Можно продолжить?»

– Продолжайте, – сменила бесстрастный судейский тон председатель, Слушаю… – Эмзе Андреевне было любопытно наблюдать за его жестикуляцией и быстро меняющими выражение глазами.

– Знаете, такой характерный визг тормозов и глухой стук, когда машина наезжает на человека… Вот так! – для убедительности подчеркнул рассказчик. – Я, понятное дело, побежал на стук и визг – и первое, что бросилось мне в глаза… боже мой! на обочине лежит, распластав руки, та самая возвращенка-крымчанка… Боже! Машина ее сбила! – Рассказчик в ужасе закатил глаза. – А снег все валил и валил, покрывая ее тело белым саваном… водитель «Волги», завидев меня, быстро сел в машину и дал по газам… Мерзавец! Даже не глянул: жива беженка или нет… Знаете, уважаемый суд, я по своей профессиональной привычке, всегда ношу с собой фотоаппарат со вспышкой… снимаю варварство к флоре и фауне нашего райского уголка Крыма, чтобы приобщить фото к делу и направить прокурору Тесаку… Но он – ноль внимания!

Тесак нервно вскочил с места:

– Уважаемый суд! Прошу прекратить ложные нападки этого, с позволения сказать… – От возмущения прокурор не мог подобрать слово, – на государственного служащего, советника юстиции второго класса! – Но судья, углубившись в бумаги, будто не услышала реплику Тесака.

От взгляда Адама Военного не ускользнуло, как Куку Партизан, то ли взбодренный постоянными злыми обращениями в адрес прокурора Тесака-эколога, то ли, желая скорее выйти на волю, так прижался лицом к прутьям клетки, что, казалось, глаза его вот-вот выскочат из орбит.

– Так вот, – утомленным голосом продолжил Модест Иванович, – первым делом, я заснял номер уезжающей «Волги», затем дорожный указатель, где было начертано: «Мазанки, три километра»… Женщина, к несчастью, была мертва… Как вы понимаете, мне было больно снимать ее изуродованное до неузнаваемости лицо и тело, руки дрожали. Но подумал: это пригодится для следствия и суда. Пригодилось! Хотя прокурор Тесак в мечтах уже видит Партизана в тюремной робе… Простите… – рассказчик прижал ладонью рот, чтобы далее имя Тесака не произносить в отрицательном свете. – Далее, дай бог памяти… С дорожного поста невдалеке, где постовой уже дремал, я позвонил в Алуштинскую милицию… Рассказал о случившемся по часам и минутам. Спрашиваю: кто принял сообщение? Ясно помню ответ на другом конце провода; принял дежурный лейтенант Адам Военный…

Сидевший в одном ряду с Военным, Модест Иванович придвинулся к лейтенанту почти вплотную и стал вынимать из пакета фотографии, поворачивая их так, что судье показалось: свидетель демонстрирует их напарнику.

– Передайте снимки сюда! – велела сухо судья, и Дагджи поспешил выполнить ее просьбу, заметив:

– Прошу… Четко просматривается номер машины…

А тем временем Модест Иванович, довольный своими показаниями, хотел было что-то добавить, но, выразительно махнув рукой, сел, вытирая вспотевшее лицо носовым платком… И вдруг снова, возбудившись, поднялся, когда прокурор высказал сомнение по поводу его снимков.

– Уважаемый суд! Это может быть чистейший подлог… Прошу послать фотографии на криминалистическую экспертизу…

Судья, задерживая взгляд на фотографиях, кратко ответила: – Предложение отклоняется…

Дагджи, вспомнив о чем-то важном, снова устремился к судье, протягивая ей бумагу:

– Справка из автоинспекции Херсона о том, что машина с госномером 1834 «Волга» принадлежит моему подзащитному Усеину Куку…

В приоткрытое от духоты окно с улицы снова проник гул собравшихся у ворот здания, что не понравилось Тесаку, сдвинувшему густые брови.

Через мгновение выяснилась и причина возбуждения у входа в суд. Широко распахнув двери, в зал шагнул еще один свидетель – Бережной, продолжая поругивать охранника, не впускавшего его, опоздавшего, дальше порога.

Проходя мимо клетки, где сидел Куку Партизан, широко улыбнулся давнему знакомому, блеснув рядом золотых коронок во рту:

– Сидишь, пташка невинная, взаперти? На волю, на волю…

Судья не преминула сделать строгое замечание столь бесцеремонно вошедшему:

– Свидетель Бережной, на суд не опаздывают… Только принимая во внимание ваш преклонный возраст, делаю исключение…

– Да, к каждому божий суд приходит в срок, – отметил Бережной, устраиваясь поудобнее на скамье свидетелей, широко раздвинув усталые ноги. – И каждый желает, чтобы суд этот был справедливый… – И как бы оттеняя блеском золотых коронок во рту, на его кителе сверкнула Золотая звезда Героя социалистического труда. – А если без иносказаний, честно, – добавил, отдышавшись Бережной, – виной моего опоздания был разлив реки Салгир, затопившей проезжую улицу в Симферополе. Вы думаете от половодья? Как бы не так! Салгир так замусорили… через каждые пять метров запруда из ящиков, шин, дохлых, прости господи, кошек и собак… – И, указывая в сторону клетки, добавил: – Вот кого надо запереть здесь – один за другим начальников города, – метнул острый взгляд в сторону Тесака, как бы упрекая в его лице всю прокурорскую братию за гибель реки Салгир.

Появление в зале заседания Бережного оказалось кстати. И, чтобы прекратить красноречие свидетеля, судья задала напрямую вопрос Куку Партизану, будто только сейчас вспомнив о его присутствии:

– Ответьте, подсудимый: где вы находились в период между четырнадцатым и двадцатым декабря прошлого года?

Партизан с тяжелым вздохом поднялся и, ухватившись руками за прутья клетки, заморгал усталыми глазами, будто вспоминая, и глухим тоном ответил:

– В этот период времени находился на подработке в совхозе «Красный лиман»…

– Пташка не врет, – с излишней эмоциональностью воскликнул Бережной, доставая из кармана кителя бумагу. – А я его знаю аж c одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, когда татары, поодиночке, тайком, озираясь по сторонам, как перепуганные лоси-олени, возвращались в Крым…

Дагджи буквально вырвал из рук Бережного лист бумаги и поднес судье:

– Выписка из табеля заработной платы наемного рабочего с указанием срока работы в совхозе «Красный лиман» моего подзащитного…

А тем временем судья сделала замечание Бережному:

– Вы опять прерываете заседание… Только из-за уважения к вашему возрасту, не прошу вас покинуть зал…

– Понял… – насмешливо скривив губы, откликнулся свидетель и поднял руку: – Уважаемый суд, разрешите мне добавить..?

Судья, изучавшая поданную Дагджи бумагу, машинально повторила:

– Только с уважением к вашему возрасту…

Бережной вытянул посеревшие губы, подбирая слова, и глубокие морщины на его щеках слегка разгладились.

Видимо, желая сделать судье в ответ комплимент, Бережной произнес:

– Знаю, милая, у вас, народов Севера – особое уважение к таким старикам, как я, и к оленям. Старики дают вам мудрость, а олени пропитание и одежку… Так вот, одного из искусных, потомственных виноградарей Крыма судят, уверен, за то, что вернулся на родину и стал сердобольным вожаком таких же отверженных и гонимых… С энного, то есть, с семьдесят седьмого года, когда я дал Усеину Куку, убегавшему с неволи чужой краины работу и крышу над головой, а виноградник, который погибал, от его мастеровых рук стал давать моему совхозу миллионный доход… Сейчас, когда на нашей Незалежной, правит бал – дикий капитализм, чтобы наняться даже уборщиком мусора, нужна положительная справка, то бишь характеристика… А для меня в те годы лучшей характеристикой была медаль «Партизану Отечественной войны», которую бедолага носил, спрятав за курткой, то ли от скромности, то ли боясь, что не поверят, потому что со времен партизанщины было столько наплетено о татарах вранья – мол, предатели, детей славянских топили по приказу немцев в колодцах. – Бережной тяжело вдохнул воздух и закашлял: – Каждый год доход, да еще винокурню построили… А в те годы прокурор Тесак – желторотый юнец, помощник следователя, в год по пять-шесть раз ловил Усеиныча-Партизана, живущего без прописки и собственного жилья, и штрафовал на тысячу, две тысячи рублей, принося в отличие от Усеиныча убытки совхозу… И только мое заступничество и вот это… – ткнул пальцем в грудь, на медаль Героя Труда, – не позволяло Тесаку послать Партизана надолго в колонию… И чтобы не плели кумушки, сидя на скамейках о татарах – все наветы и вранье… Мирные люди, трудяги, хлебосольные. Вижу – возвращаются – и пусть, дай бог! Это хорошо! Как без них Крым поднимать?! Села захламлены свиным навозом, виноградники срезаны на корню, сады, ореховые рощи, оливковые насаждения погублены короедом и всякой тлей, колодцы повысыхали, ручьи, реки Салгир, Бальбек обмелели, замусорены… я ведь здешний, коренной и помню, как все было, когда мы жили с татарами до войны… И добавлю напоследок: сидит он, бедолага, в клетке, оклеветанный… за то, что самый активный среди своих в Красном Раю… Если его, не приведи Господи, засадят, он станет, как сейчас говорят – политический сиделец…

Судья, время от времени, поднимала голову, с интересом глядя на рассказчика, затем снова листала бумаги перед собой, и когда Бережной умолк, призадумалась, подперев острый подбородок рукой. Спросила:

– Из ваших слов, свидетель, можно сделать вывод: y прокурора давняя, многолетняя неприязнь к подсудимому?

– Да, – строго подтвердил Бережной. – Вы точно подметили: именно неприязнь, вражда и подозрение, с того времени, когда Партизана я взял виноградарем, этак лет пятнадцать назад… Тесак был тогда на побегушках у следователя, чтобы выслужиться, охотился за человеком без отметки в паспорте… И вот теперь прокурору кажется, что он поймал и решил засудить татарского вожака…

Тесак неприязненно хмыкнул, но отвечать не стал, зная, что Бережному бесполезно перечить – всекрымский авторитет, широким шагом вхож в любой кабинет…

После того, как Бережной тяжело опустился на скамью, судья вымолвила:

– В деле я не нашла выписки из книги дежурившего в милиции, принявшего звонок лейтенанта Военного о трагедии на дороге… Вопрос к вам, свидетель Военный…

Адам Военный, доселе сидевший, опустив голову, будто ушедший в тревожащие его мысли, поспешно вынул из кармана лист бумаги и протянул Дагджи. И исподволь глянул в сторону прокурора Тесака. Уловив взгляд статного, внешне приятного лейтенанта, судья произнесла:

– Свидетель Военный, могли бы не являться лично… документ подлинный.

– Сегодня у меня отгул, – глухо ответил Военный, снова погрузившись в невеселые мысли. Тревожил его захворавший накануне Арсений Петрович, отказывающийся от пищи и лекарств, и из-за природного упрямства не желающий слышать о докторах. На все уговоры домочадцев приводит один и тот же довод, мол, императрица Екатерина II на дух не выносила всяких лекарей, называя их шарлатанами, и прожила долгую, по тем временам, жизнь длиной почти в семьдесят лет…

Строго-настрого повелев жене ни на минуту не отходить от больного, Адам отправился в суд. Ведь не мог же он, зная о подоплеке дела о «висяке», не присутствовать на этом спектакле над Партизаном, с которым, несмотря на разницу в возрасте, подружился как с братом…

– Адвокат подсудимого, у вас есть что добавить? – голос судьи заглушил шум, время от времени доносившейся с улицы.

Дагджи порывисто встал и отчего-то засунул руку в правый карман пиджака, доставая пишущую ручку. Повертев ею меж пальцами, начал:

– Уважаемый суд! – В такие увлеченные моменты, Дагджи видел себя как будто со стороны как отражение в зеркале: ведь на процессах в Узбекистане над активистами национального движения за возвращение на родину он наработал живой опыт, бросавший свет и на сегодняшнее дело.

– Обвинение против моего подзащитного Усеина Бекировича Куку почти ничем не отличается от обвинений десятков моих подзащитных соотечественников, которых мне приходилось защищать еще недавно в Узбекистане, в местах ссылки… Оно бездоказательно, надумано, состряпано непрофессионально, с одной лишь целью – наказать, и наказать жестоко одного из активистов, защищающих законные права возвращенцев… Процесс этот, как верно подметил уважаемый Захар Матвеевич Бережной, не уголовный, а политический, – мельком глянул Дагджи на Бережного, одобрительно кивнувшего. – Повторюсь для убедительности: есть продолжение многочисленных политических преследований крымцев в неволе, в Узбекистане и других краях, куда народ массово сослала бесчеловечная власть… Наследники этой власти и по сей день вершат здесь, в Крыму, беззаконие, не желая вернуть народу его право на родину, на жизнь, на разграбленное имущество…

Сидевший ближе всех к оратору Модест Иванович, ежесекундно кивая головой в знак одобрения, вдруг не выдержал солидности и захлопал ладонями. И едва аплодисменты долетели до слуха судьи, как она неодобрительно глянула на восторженного свидетеля, сделав попутное замечание Дагджи:

– Не следует обычное уголовное дело толковать как политическое.

А прокурор Тесак, широким жестом указывая на Модеста Ивановича, съязвил:

– Подкупленный квакер… квакает по-лягушачьи в нужное время…

Судья же, снова восприняв прокурорскую реплику за желание блеснуть эрудицией, в усмешке раздвинула губы:

– Квакер, уважаемый прокурор, означает секту в католичестве…

Отвлеченный словесной перепалкой Дагджи не сразу нащупал нить прерванного выступления. И, чтобы придать своим словам весомость, адвокат любил вставлять к месту и не к месту, восклицание «Да так!», делая на этом ударение.

– Да так! Дело, которое мы сегодня рассматриваем, уважаемый суд, из того ряда, когда против активистов национального движения на «полянах протеста» милиция и прокуратура по наущению органов власти занимаются клеветой и запугиванием в газетах и на телевидении, чтобы засадить их в тюрьмы на длительные сроки… А для этого не гнушаются ничем: подбрасывают таким, как Усеин Куку, наркотики, патроны, как это было на «поляне протеста » в Зуе с Сервером Фаетонджи… – выдержав паузу, Дагджи достал из кармана лист бумаги и стал читать. – В Верхней Кутузовке на активиста Муина Карабибера подло повесили «висяк» – простите за тавтологию – будто бы он поджег колхозный склад, размещенный в родовом доме предков, откуда семья была выселена. Далее в «поляне протеста» у села Зеленкой, по нынешнему, имперскому названию – Холмовка, семидесятилетнему старцу Умеру Фука и вовсе предъявили чудовищное обвинение в изнасиловании двенадцатилетней казачки – жительницы села… – Дагджи тяжело вздохнул, будто сам пережил это обвинение. – Да так! В палаточном городке у села Дегирменкой милиция численностью в три раза превышающая жителей поляны, не только избила многих возвращенцев, но и двоих из них – Наримана Бакышли и Халила Балайогуллары обвинили в том, что они угнали колхозный трактор, хотя трактор этот оба инженера собирали по частям, из старых деталей на виду у сотни дегирменкойцев… Но судья не стал их слушать и отправил Бакышли и его напарника в тюрьму сроком на два года…

Прокурор Тесак, делая удивленные глаза и поминутно пожимая плечами, глядя на судью, решил сам прервать адвоката:

– Уши вянут, когда слушаешь клевету на нашу милицию, прокуратуру и органы власти! Прошу, уважаемый суд, привлечь этого, так называемого адвоката-демагога и татарского националиста, к порядку… Здесь находится лейтенант Адам Военный – один из лучших стражей порядка в Алуште, награжденный грамотами, так сказать, почета…

Судья, поспешно перебивая Тесака:

– Да, я понимаю… Свидетель Военный, вы подтверждаете слова адвоката о том, что среди ваших сотрудников практикуется навешивание нераскрытых дел на безвинных граждан, дабы улучшить отчетность по раскрываемости преступлений..?

Военный, который, казалось, был далек от происходящего в зале, озабоченный здоровьем Арсения Петровича, встал и метнул взгляд на сидевшего в клетке Партизана, промолвил:

– Такого в Алуштинской милиции нет… Во всяком случае, не припомню за годы моей там службы… а я ведь в милиции семь лет, с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, – и хотел было добавить, что согласен с товарищем прокурором, нет такого в практике, но во время промолчал, боясь, что переиграет роль.

Тесак, облегченно вздохнул и, выпрямив плечи, вставил:

– Надо понимать, уважаемый суд, почему защита занимается политической демагогией… Насколько нам, правоохранительным органам, известно: адвокат и его подзащитный являются активистами так называемого Меджлиса – органа незаконного, которая мнит из себя параллельную власть, даже выше законной власти… на самом деле Меджлис – это власть главарей общака, захватывающая колхозные земли и распределяющая их среди своих, доверенных людей. На деньги из Турции возводит для меджлисовцев дворцы, мечети, открывает рестораны, банки – и все от закордонных добрых дядюшек… Если кого-либо из татарских вожаков, как этого Куку в клетке, укусит блоха, сразу поднимается вопль, мол, это засланная нами блоха, подкованная народным умельцем… Знаете ведь легенду о тульском мастеровом и блохе… Ха-ха!

– Ни ваши обвинения в адрес Меджлиса, ни сказанное вами о подкованной блохе, к рассматриваемому нами делу не относятся, – нетерпеливо, прервала Тесака судья, складывая бумаги в стопку. Хотела было встать, но, будто вспомнив об обвиняемом, спросила:

– Усеин Бекирович Куку, желаете выступить?

– Не желаю. Все сказано без меня, – раздался из-за решетки глуховатый голос.

– Суд удаляется для вынесения приговора… – Всем показалось, что эти пафосные, интригующие слова прозвучали, сопровождая судью и секретаря вплоть до боковой двери, выходящей из зала.

В самом зале каждый из сидящих ощущал тревожное напряжение. Модест Иванович даже привстал от нетерпения, вглядываясь близорукими глазами в таинственную дверь, за которой решалась судьба Куку Партизана. Десять прошедших минут показались вечностью. Звуки из открытых окон, по стеклам которых пробегал легкий ветерок, напоминали впечатлительному старцу-экологу жужжание блохи, о которой говорил Тесак.

Модест Иванович оглядывал сидящих в зале, желая понять, не напоминает ли и им скрип в окне звуки насекомого. И облегченно вздохнул, когда в открывшуюся дверь вернулись судья с помощницей.

– Встать, суд идет… Именем республики Украина… Суд на основании изученных документов, показаний свидетелей пришел к выводу: признать гражданина Усеина Бекировича Куку невиновным в предъявленном обвинении… Дело о гибели гражданки Мамуры Махсуди направить на новое расследование… Следствие велось с признаками предвзятости в отношении гражданина Куку, бездоказательно… Охрана, освободите Усеина Бекировича Куку в зале суда…

Сквозь голоса ликования прорезался возглас прокурора Тесака:

– Прокуратура обжалует данное решение…

– Ваше право! – заявила, выпрямившись во весь рост судья, показавшаяся свидетелям еще более стройной и изящной.

Глядя, как милиционер отпирает клетку, Модест Иванович потирал ладони, как будто он сам все это время держался за металлические прутья.

– Усеин Бекирович Куку, ваше право подать встречный иск за моральный ущерб, – заключила судья, но ее уже никто не слышал из-за радостных возгласов мужчин.

Еще большее волнение вызвало выход из здания суда Куку Партизана и сопровождавших его, возвращенцы с возгласами: «Аллагъа шукюр!», «Мырадына наиль ол!», – подняли и понесли на руках Партизана и Дагджи.

Бережной, направляясь к машине с брезентовым верхом, уазику, крикнул Куку:

– Садись, подброшу тебя к Красному Раю!

Куку Партизан сделал жест, показывая на возбужденных земляков.

– Понятно… Погуляй с ними… И не забудь – жду тебя в «Красном лимане» уже скоро, на сборе винограда…

Прощаясь с Модестом Ивановичем, Дагджи заметил, как Адам Военный, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, свернул в соседний переулок…

Продолжение следует…

Иллюстрации: Муксум Шерфедин

Подписывайтесь на наши страницы в соцсетях FacebookВконтакте,
ОдноклассникиInstagram, а также на канал в Telegram и будьте в курсе самых актуальных и интересных новостей.